• Авторизация


Роман "Избирательное сродство" Иоганна Вольфганга Гёте в переводе А. Фёдорова 18-12-2017 13:05 к комментариям - к полной версии - понравилось!


Подобно трактатам или текстам маркиза де Сада, герои Гёте находятся в искусственной, демонстративно сформированной определённости.
Развитие сюжета предсказуемо и не зависит от характеров и обстоятельств, которые автор наваливает для того, чтобы иллюстрировать набор своих теоретических выкладок.

«Избирательное сродство» как раз о том, что люди осуществляют привязанности по принципу валентности – персонажей тянет не к мужьям и жёнам, данным им по общественному согласию, но к запретным связям, основанным на подсознательной похожести.
Именно такое избирательное сродство заставляет квартет основных героев склещиваться друг с другом, полностью меняя свою судьбу.

Гёте выводит на сцену четырёх действующих лиц – Эдуарда, «богатого барона в полном расцвете сил», его жену Шарлотту, бедную воспитанницу Оттилию и полковника, друга семьи, который станет затем майором – и читатель следит за тем, как постепенно складывается нарративная фигура, необходимая для обмена любовями.

Гёте не скрывает своего чёткого плана, наоборот – «Избирательное сродство», просчитанное до последней страницы, оказывается повышено саморефлексивным текстом, постоянно анализирующим и комментирующим самого себя.

Именно для этого главные герои читают друг другу естественнонаучные трактаты, чтобы затем уподобиться химическим элементам, а ещё занимаются разбивкой садов и постоянным улучшением окружающего ландшафта.

Параллельно развитию любовных связей Эдуарда с Оттилией и Шарлотты с Капитаном, строится дом, расписывается часовня, структурируются угодья – всё это человеческий разум возделывает с таким же хладнокровным расчётом, как и личные отношения, стихию которых, впрочем, укротить невозможно.

Родство ведь избирательно и, в отличие от поместья, рассчитываться не умеет.
Человек победил окружающую природу, но не самого себя.





Вскрытие приёма наступает во время празднования дня рождения Эдуарда, которому дарят представление в виде живых картин.
Родственники и гости создают застывшие композиции библейских сюжетов, магия которых возникает из-за точного сочетания таинственной подсветки и точно подобранных костюмов.

Неподконтрольное барокко здесь подспудно воюет с окостенелым классицизмом, выпуская на волю завязь сентиментализма (богатые тоже плачут, и крестьянки любить умеют) и романтизма.

Любая, даже самая застойная, эпоха – это всегда переход; редко слом, чаще эволюция и плавное вызревание одного в другом. Хотя бы и на уровне подводных течений.

Мы плохо плаваем в своём времени, но легко реконструируем логику минувшего – совсем как детективщики, конструирующие интригу всегда постфактум.

Законченное и оттого безответное прошлое позволяет играть с собой в понимание, тем более, что ошибок на этом поле не бывает, если лишь, в крайнем случае, малонаучные версии.
Но это означает лишь полную непроницаемость того, что было и ушло.
Заполярную мглу, в которую уже очень скоро превратимся и все мы.

В этом, идейно-эстетическом плане, третий роман Гёте – книга весьма динамическая и подвижная. Чего нельзя сказать о нарративных схемах, построенных на симметрии.

Показательно, что именно из этой книги вышло и пошло в жизнь словосочетание «красная нить».

Вплетённая в морские канаты английского королевского флота красная нить ("...которую нельзя выдернуть иначе, как распустив всё остальное, и даже по самому маленькому обрывку верёвки можно узнать, что она принадлежит английской короне...") маркирует в тексте строгую систему многочисленных лейтмотивов и повторяющихся ситуаций, сквозь которые Гёте проводит картонных персонажей, похожих на шахматные фигуры.

Когда, много лет назад, я читал «Избирательное сродство» в первый раз, то не мог отделаться от ощущения статичного спектакля, похожего на барочную оперу.
В нём все герои были одеты в пышные, атласные наряды, но каждый из них носил платье только одного цвета.

Шарлотта была наряжена во всё, от туфель до заколок, тёмно-лиловое, Оттилия – в светло-зелёное, Эдуард – во что-то ярко-красное, Капитан – в светло-синее.
Все они ходят по сцене отдельными планетами, но не смешиваются, так как Гёте помещает их в жёстко сконструированную схему.

Текст не течёт как река и не выращивается как растение, но строится как дом или же как строгий французский парк, удовольствие в котором получают от формы, а не от содержания. Что, кстати, и мешает обозначить его как "роман идей", это, скорее, аллегория.

Поскольку персонажи не вызывают особого сочувствия (может быть, за исключением финала, где Гёте намеренно ускоряется и ломает равномерность текстуального дыхания), чтение «Избирательного сродства» помещает читателя в безвременное умозрение, из которого выкачан воздух.

Это такое отдельное, сугубо умственное удовольствие – выпасть из реальности, чтобы оказаться внутри стерильного и совершенно хладнокровного олимпийского спокойствия. Интеллектуальный плацдарм стабилен и, в случае Гёте, бесконечно надёжен.

Тем более, что, выбирая текст для «долгих зимних вечеров», я уже заранее знаю, что могу ждать от этого немецкого гения рациональности и антропоцентризма: репутация Гёте бежит впереди автора и, таким образом, настраивает читателя на конкретный, весьма определённый лад.

Чтение романов, подобных «Избирательному сродству», действует терапевтически, предлагая альтернативу нынешним зыбям и тотальной неопределённости – здесь всё стабильно и предсказуемо, как в бриллианте, сверкающем отдельными гранями.

Братья Тавиани, экранизировавшие роман в 1996 году, как могли боролись с этой расчётливостью, делающей интригу выхолощенной и неинтересной, ведь логика восприятия зрителя прямолинейней читательской.

Для этого они перекомпоновали текст Гёте, сделав акцент на Шарлотте (её играет Изабель Юппер) как существе, с которым зритель должен идентифицироваться (что неверно, ибо сам Гёте явно идентифицирует себя с Оттилией, в дневники которой вставляет массу искусных наблюдений), а действие книги перенесли в Италию.

По Тавиани, Шарлотта встречает мужчину своей мечты не в поместье, куда его пригласили в гости, но на лестнице у входа в виллу Медичи на окраине Поджо-а-Кайано.
Это безусловный анахронизм, так как лестницу эту построили в XIX веке, навсегда испортив чистоту ренессансного фасада, что особенно ощутимо в натуре: в октябре я навещал здесь фрески Понтормо и мне эта лестница казалась насильно приставленной к ложе центрального входа.

Но Тавиани и этого мало – друзья Эдуард и Полковник, не в силах разрешить любовный квадрат, едут в путешествие и, разумеется, оказываются в Венеции. Камера сверху берёт их обоих в гондоле, скользящей по каналу. Выходит весьма двусмысленно. Из-за этого фильм окончательно попадает в пучину декаданса, начиная заглядываться на «Смерть в Венеции». Тут без этого уже никуда.

Между тем, роман Гёте, несмотря на финальные смерти, совсем не про умирание, но про жизнь, причём даже не тел, а [кристаллических] структур, способных существовать практически вечно.

Лишённые индивидуального начала, они всё время перестраиваются, как внутри, так и снаружи, поэтому выпадение отдельных элементов существенной роли не играет.

Выходит, что, несмотря на теплокровный антураж, «Избирательное сродство» – на самом-то деле, про «вечное сияние разума», про вечность, выложенную из идеально отполированных льдинок.

Персональное спасение оно не обещает, но зато готово сохранить всех желающих набором химических элементов, свершающих круговорот в природе.

Locations of visitors to this page

https://paslen.livejournal.com/2229524.html

вверх^ к полной версии понравилось! в evernote


Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.

Дневник Роман "Избирательное сродство" Иоганна Вольфганга Гёте в переводе А. Фёдорова | lj_paslen - Белая лента | Лента друзей lj_paslen / Полная версия Добавить в друзья Страницы: раньше»