Единственное, што роднит меня с А.С. Пушкиным – это то, что и у меня, и у него была няня.

Мою Арину Родионовну звали Дуней.

В нашей семье она появилась до войны, совсем молодой, но уже плоховидящей – болезнь, передававшаяся по женской линии.

В девчонках она пасла гусей «У господ», как она говорила.

Почему-то мной это воспринималось, как у Господа Бога, и я долго не могла понять, как же это так.

Но это было много позже.

А сначала она жила в нашей семье, как домработница, и её все любили и считали членом семьи.

Во время эвакуации она оставалась в Москве, берегла квартиру.

Нянчила сперва старшего брата, а потом, уже совсем старенькая, - меня.

Ну, относительно нянчила – гуляла со мной во дворе и рассказывала сказки.

Соседки любили с ней  советовацца – она была мудрой и никогда не выдавала чужих секретов.   

Звали они её тётя Дуня.

А мои ровесники, обожавшие её сказки, звали бабой Дуней.

А подруги по двору – Дуняшей.

Папа прописал её к нам, и у неё была своя комната при кухне – вся в иконах и фотографиях родных и близких.

Она не видела уже, практически, ничего, но не любила в этом признавацца, всё делала по памяти, старалась быть полезной, хотя мама уже ограждала её от какой-либо работы.

Дуня тогда обижалась.

В итоге она отвоевала право мыть кастрюли и чистить картошку.

И она так и не узнала, что мама потом перечищала эту картошку, убирая все островки оставшейся кожуры, «глазкИ» и прочие огрехи.

Наоборот, всегда Дуню хвалила, и та радовалась, что может ещё приносить пользу.

Зато гулять я с ней обожала, хотя она меня порой здорово дезориентировала.

Мы жили тогда в кирпичном одноэтажном доме на ул. Обуха, внутри Садового Кольца.

Тогда много стояло по Москве армянских сапожных будочек.

 В ближайшей сидел старый горбатый армянин дедушка Давид.

Совершенно сказочный персонаж из каких-нибудь персидских сказок.

Дуня часто меня к нему водила, усаживала в кресло, и он чистил мне ботиночки. А Дуня с ним болтала.

Так вот, она всегда говорила: «Пойдём, матушка (матушка – это я, мой брат, мама, неважно, все были матушки.) на Красную Площадь к дедушке Давиду».

 И я на голубом глазу верила, што мы ходим на Красную Площадь.

И горячо спорила с ребятами из своего двора, что нет на Красной Площади никакого Мавзолея, и не дедушка Ленин там, а дедушка Давид вовсе.

Она была почти слепая, своей семьи у неё не было, только племянницы, и нас с братом она считала чуть ли не собственными детьми. И называла нас с братом кроме «матушки» ещё «сынок» и «дочка»

 Она была мудрым, преданным и добрым человеком, я росла на её бесконечных сказках, рассказах, и мне это очень много дало в жизни.

Помню, как мы выходим с ней гулять во двор.

Я накутанная, как колобок. Мы садимся на сложенные во дворе брёвна, она достаёт из кармана душистую желтоватую антоновку.

 "Дуня, крестичком"- прошу я её.

 Она расстёгивает шубу, вытаскивает серебряный крестик на верёвочке, разрезает им яблоко.

Дети со всего двора облепляют её. "Дуня, расскажи сказку!"

Потом мы играем в "Барыня прислала 100 рублей" и в "краски" : Кто там?-Сенька-поп.- Зачем пришёл? - За красками. -Тебе какую? -Голубую!

Танька Горячева срывается с места и убегает - она голубая краска.

Сенька-поп, он же Мишка-татарин бежит за ней.

-Мишка, - просит тётя Лена, соседка. - Спой песню!

Мишка, не чинясь, запевает:

«Каким ты был, таким остался

ОРЁ степной, КАЗА лихооой!»

Взрослые покатывются со смеху.

А нам нравится песня. И что смешного?

Я читала ей вслух. Она очень любила «про любовь», и плакала, когда я читала ей «В лесах».

Наверное, вспоминала свои молодые годы, про которые никогда никому не рассказывала.

Когда я подросла, она гадала мне на картах.

Происходило это так: она карты раскладывала, а я говорила ей: «Десятка червей» или «Король пик». 

  А ещё я писала ей записки для церкви – «за здравие» и «за упокой»

 Я до сих пор помню, все эти «воина Ивана» и «воина Александра», «болящую Людмилу» - дочь бывших хозяев, а сама там числилась, как «отроковица Ольга»

Потом кто-то из подруг носил записки в церковь, а саму Дуню водили крайне редко, к тому времени, как я появилась на свет, у неё уже были больные ноги, и её водили в храм только на Пасху.

Она очень переживала, что не видит, как я расту, какая я.

Но любила плести мне косы и утверждала, что я – красавица.

Потом, когда я выросла, лет в 20, она убеждённо и одобрительно говорила, проводя рукой мне по спине – «Ну не девка – город!»

Очевидно, моя крупнокалиберная фигура очень её радовала, и сравнение с городом расценивалось, как комплимент.

Её день рожденья отмечался 14 марта – первое марта по старому стилю,

Евдокии именинницы, день, когда "если курочка воды напьёцца, то в Егорьев день барашек травы наестся».

Мама всегда жарила ей ко дню Рожденья свиной окорок с жареной картошкой и пекла пирог «с решёткой». И дарила материю на платье, штапель, как правило – Дуня наша очень любила обновки, и подруга по двору, Прасковья Марковна, шила ей халаты и платья. И на День рожденья пекла ей пирог с вареньем.

В числе приглашённых были мы с братом, подруга Дуниной молодости Даша, и эта самая Прасковья Марковна с пирогом.

И больше никого.

Мне очень нравились эти посиделки, мама водила меня перед этим днём выбирать подарок «от меня» - красивую чашку или платок на голову.

Дуня разглядывала подарки своими слепыми глазами, поворачивая к свету, и очень хвалила.

Она давно умерла, моя няня,  прожив долго и почти не болея.

И вот сегодня – четырнадцатое марта.

Евдокии именинницы.

А мне некому подарить ни чашку, ни платок на голову.

Да и курочка сегодня фиг воды напьёцца.

Чего уж говорить о барашке.

Какая трава, вы што.

Снегу по колено.

ЗЫ. А вот песня Вероники Долиной, она так и называется: "баба Груша".

Вот каждое слово - про меня, практически. И Сретенка, и Чистые Пруды - моё децтство.

Только звали иначе мою няню.

Послушайте песню.

Хорошая.