Появился он примерно в то же время, что и Дуся, может, чуть пораньше. Ночевал во дворе, у дома. Внутрь подъезда принципиально не входил. И еще у него была одна совершенно чудесная и необычная черта – в порыве эмоций он начинал выть. Когда он радовался, мчался навстречу, крутя своим пушистейшим хвостом, одновременно поднимая морду и издавая эти приветственные звуки. Такой почетный прием мало кого мог оставить равнодушным. Но в хозяйки пес выбрал меня. Почему-то меня.
С Шариком они сперва не ладили. Ревновали друг друга, и даже пару раз дрались. Потом ничего, привыкли, и уже радовались встрече, как старые друзья. Позже даже «целовались», встречаясь на прогулке. Лизнут друг друга в нос, и опять – каждый по своим делам. Но стоило появиться чужой собаке, начинал действовать закон стаи. Да еще Дуся озвучивала атаку визгливым устрашающим лаем…в общем, такой у нас был сплоченный коллектив. Тузик не мерз зимой. Шерсть у него была очень густая, и наверное, теплая. Я видела, как его подкармливали люди, которых ранее не могла заподозрить в любви к животным. Но факт остается фактом – люди видели, чувствовали в нем благородство и ум. Как-то зимним утром наблюдала из окна такую картину: по дороге шла женщина в сапогах на каблуках, а рядом с дорогой был покрывшийся коркой льда ручей. Тузик хотел пить, он догнал женщину, встал перед ней, поскреб лапой лед, затем заглянул ей в лицо. Она засмеялась, разбила каблуком лед и продолжила путь, удостоверившись, что Тузик может теперь напиться. Он благодарно мотнул хвостом, посмотрел в глаза. Он так умел смотреть в глаза! Говорят, животные избегают человеческого взгляда, принимая это за вызов и сознательно избегая таких ситуаций. Тузик смотрел в глаза очень по-человечьи, и в его глазах читалась такая палитра чувств и мыслей! Там было все – и преданность, и желание угадать настроение, и что-то такое очень искреннее и доброе, какое и не во всяких человечьих проскользнет…Моя мама часто говорила, что наверное, этот пес – реинкарнация какого-нибудь древнего мудреца, так он был всегда деликатен и пугающе понятлив, так, что казалось порой, мы слышим, будто он говорит. Но говорил позой, взглядом, поведением.
Как-то, еще на заре нашей дружбы с Тузиком, мы гуляли с подругой, а они с Шариком и Дусей лаяли на кошку, сидевшую вне зоны их досягаемости. Не придав значения этому факту, мы просто прошли мимо, понадеявшись на то, что собаки, обнаружив наше отсутствие, быстро потеряют интерес к кошке и предпочтут прогулку с нами. Мы отошли довольно далеко, а они все не появлялись, лай усилился, а потом прекратился и перешел в какое-то рычание, сопровождающее возню на асфальте. Уже дойдя до конца дома, я услышала мамин крик из окна: «Шарик кошку задрал!» Мы с подругой бросились назад. Глупая кошка, поддавшись панике, соскочила со своего спасительного места, чем и предрешила свою судьбу. Еще не раз позже на моих глазах происходила эта извечная забава собачьих свор – раздирание кошек на части (разумеется, совершенно чужими, неподвластными мне, псами), и всякий раз сердце падало от бессильной и острой жалости к гибнущим такой мучительной смертью существам…но тогда, в первый раз, когда это произошло почти на глазах, да еще из-за моей невнимательности, я была так потрясена и шокирована…мы подбежали, Дуська (которая, в общем, и не сделала никакой погоды, просто болтаясь рядом) тут же шмыгнула в сторону, Шарик испугался грозного окрика и отпрянул, Тузику же досталось ногой по морде…он крикнул (именно крикнул), опомнившись, и убежал в темноту. Была осень. Была грязь на пустыре. Я взяла газету, завернула в нее безжизненное кошачье тело, и, рыдая, отнесла на этот пустырь. Мама, как всегда желая успокоить, предположила, что может быть кошка еще жива и оклемается…они живучие…но я видела, что все кончено. У Шарика потом очень долго не заживали многочисленные царапины под нижней челюстью, но вот что странно: как бы мне ни было жаль эту кошку, когда я вспоминала, как закричал Тузик после удара ногой, его мне тоже становилось ужасно жаль…ведь собаками тогда двигал инстинкт, что они могли против него…
Еще по весне они мышковали. Дуси тогда уже не было с нами, но Шарик с Тузиком устремлялись на пустырь с каким-то охотничьим азартом на мордах, озабоченно и целенаправленно. Шарик смешно топорщил уши, слушая землю, ужасно забавно было наблюдать, как он сперва остервенело копает, а затем в погоне за мышью делает смешные скачки по таящему зыбкому снегу. Я считала, что они неспособны кого-нибудь поймать, но когда у Шарика на зубах сначала пискнуло, а потом захрустело, я поняла, что это не так, и что они действительно охотятся, с особенным удовольствием поглощая собственно…лапно (?)…зубно (?) добытые трофеи. Одну мышь я выпросила у Тузика с целью спасти, но то ли он слишком долго держал ее в зубах, то ли от чудовищного шока, мышь на моей ладони еще некоторое время дышала, билась в агонии, но потом глаза ее стали безжизненны…я близко увидела, как приходит смерть. Именно по мышиным глазам. И тогда я подумала, что эта мышь погибла совершенно зря. Стала предлагать ее труп Тузику, но он деликатно отворачивал нос. То ли потому, что отдал мне ее ранее и уже не считал своей собственностью, то ли оттого, что принципиально не ел падали…
С Тузиком все тоже окончилось грустно. Была у меня подружка. Очень волевая и настырная, умела полностью подчинить себе, и в тот раз я понадобилась ей как провожатая к тете, которая жила аж в Новогиреево...
Как-то, еще до того, мы с тою же подружкой зачем-то уже ездили на электричке. Тузик тогда прорвался с нами, но, выйдя на следующей станции и не сумев пробиться обратно, остался, грустно-грустно проводив глазами вагон…к вечеру он опять был у дома.
В этот раз он снова увязался за нами. Мы гнали его назад, но он не желал отставать. Купили билеты, втиснулись в вагон. Народу было очень много, но пес все равно полез за нами. На каждой остановке он выходил, тревожно перебирая толпу глазами, понимал, что мы не вышли, и лез обратно…так мы доехали до Беговой. На тот момент времени я довольно мало путешествовала на электричке, и как правило, с провожатыми. Не имела стойкого представления насчет порядка и количества станций до Беговой, но когда электричка прогрохотала по мосту над рекой, немного напряглась – слишком уж далеко мы отъехали от дома. На Беговой мы вышли и смешались с народом, но этот человеческий пес так был настроен на меня, он увидел, он бежал следом, в глазах его была радость от того, что вот она я, что он не потерял меня…я стала останавливаться, сказала, что мне надо вернуться…но нет, подружка дернула меня: «Да брось ты, он сам вернется.» Последним, что я помню о Тузике, был его взгляд, когда он понял, что я ухожу, сознательно бросая его в куче народа в далеком незнакомом месте. И эти глаза я помню всю жизнь – отчаяние, обескураженное непонимание и мольба остановиться, подождать…
Он не вернулся. Мы ждали его и день, и два…на третий я села на электричку, поехала на Беговую, ходила там, ревя, свистела, звала…его не было. Нигде.
И наверное, этот человеческий пес нашел себе новое место, и новых любимых людей (ибо безгранично и неисчерпаемо бывает звериное доверие к людям), и может быть, он также смешно и торжественно выл, радуясь их появлению, но около нашего дома его уже никогда-никогда не было. И виновата в этом была я. Так я предала еще одного своего настоящего друга. Еще одного, кто меня действительно любил.