Было в далеком отрочестве. Я всегда была жалостливой ко всему живому, но никогда не умела при этом понять и с честью нести всю ответственность «за тех, кого приручили». Эти два качества в совокупности давали довольно неприятный и весьма безнравственный симбиоз, т.к. либо ты не приручаешь никого вообще, либо же, приручив, следуешь избитой истине от Сент-Экзюпери. И среднего тут нет. Чуть усредни – получится плохо. Пожалуй, хватит преамбул.
Итак, у меня был пес Шарик, которого я исправно выгуливала 3 раза в день. Нрав у него был веселый и бесшабашный, и помню, я не скучала, то и дело гоняясь за ним по всей округе. В то зимнее утро мы проходили мимо дверей детской поликлиники, и я приметила маленькую шавочку, переминающуюся на морозе и явно выбирающую оказию прошмыгнуть внутрь. Потом был учебный день, еще одна прогулка с Шариком, выполнение уроков и прочее, прочее…и вот день подошел к концу. Было уже темно, как и всегда бывает зимой не очень поздним вечером, когда я вывела Шарика на последнюю прогулку. Нагулявшись и возвращаясь домой, мы опять шли мимо поликлиники. И тут я увидела одновременно и трогательную, и грустную картину. Утренняя шавочка то и дело появлялась из-за этих дверей, причем появлялась, как бы выезжая на всех четырех своих маленьких лапах, затем не слишком суетливо, одновременно и робко, но настойчиво, проникала обратно до того, как дверь успевала закрыться (в то время там такая специальная пружина стояла, тормозящая процесс закрывания). Я подошла поближе и увидела, помимо двери и шавки, еще одно действующее лицо этой сценки. Ночной сторож (или, скорее, тот, кто его заменял в этот вечер, ибо слишком уж мягок и интеллигентен был этот мужчина в отношении со зверьком, не желающим покидать теплое помещение) ногой двигал собачку к открытой двери, причем она не сопротивлялась, лишь покорно замирала, пока ехала по полу, движимая жалостливым ботинком, так и не сумевшим хорошенько пнуть ее, чтобы уж наверняка и сразу прогнать…оказавшись снаружи, она обретала движение, прижимала уши и деликатно, но целенаправленно, обходя ботинок, вновь проникала в проем двери, которая медленно закрывалась за ней. Далее, как на репетиции, эпизод повторялся и повторялся, и после еще нескольких дублей этого мягкого противостояния человек был, похоже, окончательно растерян. Я подошла, погладила шавочку, выслушала его жалобы, общими усилиями нам удалось вытурить ее на улицу. И когда она поняла, что обратно ей не попасть, весь облик ее принял такой убийственно безнадежный вид, такое вселенское отчаяние читалось в глазах, что сил не было смотреть на это безучастно. Я довела шавку до своего подъезда, впустила внутрь…и забыла о ее существовании.
Но когда следующим утром мы с Шариком выходили гулять и уже спускались по ступеням к двери, она напомнила о себе вновь. И было это так. Казалось бы, совершенно необитаемое пространство под подъездной батареей огласилось неясным шорохом, а затем из-под нее, со вкусом потягиваясь и сладко позевывая, появилось улыбающееся тело. Оно тянулось и тянулось, и уже было крайне любопытно, когда же наконец появится его логическое завершение, т.е. задние лапы и хвост. Шавка имела вытянутый таксообразный вид, и когда наконец закончила появляться, логическое завершение радостно затрепетало в приветственном вилянии. С Шариком они быстро нашли общий язык, да и мне это общество было приятно – собачка тоже была чрезвычайно весела и общительна, а также обладала совершенно трогательной хитростью и способностью адаптироваться к новым условиям жизни. И вот пример этой хитрости. Порой, желая поиграть с Шариком, я делала снежок и запускала в него. Однако, он не воспринимал это как игру, ему казалось, что я его за что-то наказываю. Так вот, в такие моменты наша новая знакомая, молниеносно оценив ситуацию, подкатывалась к Шарику сзади, хватала его зубами за хвост и начинала, вроде как в шутку наказывая, трепать из стороны в сторону. Помню, как я потешалась над таким забавным поведением, совершенно забывая при этом о бедном Шарике, который чувствовал себя весьма ущемленным – вроде как наказывают, а за что? И никак он не мог понять, что это игра такая. Но это для меня, существа с другими порядками и мотивациями, данный ритуал был игрой, для них же, братьев меньших, возможно, казалось, что доминирующая особь стаи за что-то рассержена на более слабое звено и подвергает его наказанию… Не помню, сколько мы так прожили, гуляя вместе и радуясь обществу друг друга, пожалуй, месяца два по крайней мере. Дуся (а именно так назвала я приблудную собачку) каждый день преподносила что-нибудь новенькое, чем чрезвычайно меня веселила. Помню, как-то я гостила с обеими собаками у своей одноклассницы, и она ради прикола дала Дусе сырую спагеттину. Та приняла угощение и стала поглощать. Постепенно полуфабрикат исчезал в ее маленькой пасти, но при этом она так потешно мотала головой, что мы с одноклассницей держались за животы от смеха. Потом хозяйка спросила: «Хочешь еще?», и как бы в ответ на этот вопрос Дуся опять очень живо замотала головой, но когда получила еще макаронину, опять шустро принялась за ее поглощение. «А говоришь, не хочешь» - изрекла одноклассница, чем вызвала новую волну смеха.
Это маленькое хитрое создание было очень чистоплотно, в подъезде не гадило, а также вело себя тихо и скромно, и пока так было, никто из соседей не противился пребыванию дворняги под батареей…но пришло и другое время.

Как-то поведение Дуси резко изменилось. Она начала вести себя очень агрессивно. Лишь только заслышав чьи-либо шаги в подъезде, она заливалась визгливым, и оттого особенно всепроникающим лаем. Все было просто – Дуся родила. Все то время, что она жила в подъезде до этого рокового момента, ее положение ничем не выдавало себя, пару раз лишь нам показалось, что она несколько отъелась на общественных харчах. И тут – такой сюрприз. Жители первых этажей медленно сходили с ума. Особенно же была недовольна одна старушка, всегда и всюду сующая свой нос и все про всех ведающая. Она стала раздраженно высказывать моей маме за то, что я привела собаку в подъезд, я помню, как они ругались, как я чувствовала себя очень виноватой и совершенно не могла понять, что теперь нужно делать. Я думала, что мне достанется от мамы, уже мысленно приготовилась к этому, но она не стала меня ругать, а высказалась лишь в том ключе, что за доброту всегда страдали.
На Дусю никакие уговоры, конечно, не действовали. Судя по всему, это были ее первые роды, и материнский инстинкт пробудился в ней с неимоверной силой. И он кричал, этот инстинкт, по поводу и без повода. Все ей чудились на лестнице подозрительные шорохи, реакцию на которые параноидальная собака выдавала незамедлительно, отпугивая от своего детища потенциальных врагов. Да и чем еще она могла устрашить, эта маленькая и хрупкая собачонка?
Дальше все складывалось чрезвычайно грустно. Лай не прекращался ни днем, ни ночью, мы надеялись, что со временем она успокоится и все будет как прежде, но нет, она никак не хотела менять своего поведения. С соседями (и в особенности, со сварливой старушкой) отношения тоже стремительно ухудшались. И мама взяла на себя ответственность за необдуманный поступок своего чада, т.е. меня. Я выманила Дусю из ее логова, в то время как мама пошла разорять гнездо под лестницей. Потом она рассказывала, как, сунув руку, нащупала довольно толстое и теплое созданье, которое пахло собачьим молоком и когда его забирали, очень трогательно уркнуло. Мама определила отпрыска в полиэтиленовый мешок. Когда Дуся сунулась под лестницу и не обнаружила своего детища, она, казалось, не выразила никаких эмоций, а может, почувствовала, что оно тут, рядом, в мешке, и подумала, что так надо, что возможно, это новая игра. Ведь она так нам доверяла! Мы пошли грустной процессией: мама с мешком, в котором было так тихо (видимо, щенок унаследовал манеру поведения Дуси и притаился, пытаясь угадать дальнейшие обстоятельства своей судьбы и по возможности заранее к ним подготовиться), рыдающая я и веселая Дуся, чрезвычайно довольная тем фактом, что нас, родных и любимых, с нею сразу так много, и очевидно принимая вылазку за очередную чудесную прогулку. Мы дошли до территории вет.лечебницы. Там было закрыто. Но возле сарая мы увидели несколько клеток, в одну из которых впустили Дусю и закрыли снаружи. Стали удаляться. Я ревела с удесятеренной силой. Дуся лаяла нам вслед, но через некоторое время и догнала, видно, сумев протиснуться своим изящным тельцем сквозь не слишком частые прутья решетки. Она была, как и прежде, весела, и всем своим видом показывала, что с удовольствием принимает и эту новую игру, благо это исходит от нас, а значит, ничего опасного ей не сулит. Затем мама сказала мне, чтобы я шла домой с Дусей, а она пойдет и утопит щенка. Мама была уверена, что Дуся побежит за мной. Так и случилось. Она немного постояла, посмотрела маме вслед, и пошла со мной.
Придя домой, мама все никак не могла успокоиться. У нее была истерика, дрожали руки. Рассказала, что проходя мимо отстойника, бросила в него мешок с детенышем, но сделала это на глазах у женщины с мальчиком (вроде как они за ней шли и стали невольными свидетелями ее малодушного поступка), и потом, уже удаляясь, слышала, что эти двое заинтересовались содержимым пакета, тем более, что он шевелился. Вроде как стали вылавливать. Я утешалась мыслью, что они достали и спасли маленькое создание. Годы утешалась этой мыслью. Но не знаю до сей поры, выдумала моя мама свидетелей, чтобы сгладить наше общее горе, или же то было на самом деле.
Дуся тоже не задержалась под лестницей. Через несколько дней она бесследно исчезла. Мама говорила, что слышала, как наш сосед обещал той старушке с первого этажа, что отвезет собачку в лес и там оставит…может, так и случилось. Но я предпочитаю думать, что Дуся сама ушла, осознав, что ее предали не те, кого она отпугивала от своего детища громким лаем, а самые близкие, самые любимые члены стаи, коварные и вероломные в силу обстоятельств, которых не объяснишь животному, движимому инстинктом любви.