Круг замкнулся. Меня хоронили. По асфальтам несли городским.

И года мои, как херувимы, шли за гробом открытым моим.

Хоть бывал я порою разутым, пробавлялся синюшным супцом,

Каждый год был на диво разубран, и ухожен, и гладок лицом.

О моей безутешной печали, о душе, не имевшей брони,

Годы, как сговорились, молчали, хоть пытай их-молчали они.

Им, ладони холодные гревшим о нескладную долю мою,

Им известно доподлинно: грешник, не мечтал я о месте в раю.

И протягивал руку подонку, и безропотно слушал ханжу,

Забывал, забывал, что подохну, что свое по земле отхожу.

Слышу-славят меня хоровыми

Голосами (как праведник жил).

Все они, все года-херувимы, обновляют меня что есть сил.

Как я жил образцово-линейно! Как я жертвовал всем ради вас!

Всё. Я умер.  И сразу легенда, что я ангелом был, родилась.