Это цитата сообщения Хабанера Оригинальное сообщение

Ездил не помня мест
вдоль петербургских вод.
Черный канальный крест.
Дряхлый морской завод.

Воздух глаза мне ел
из зачумленных труб.
Бронзовый, каменел
шепот железных губ.

Истолочь каблуков,
грязь, поцелуй подошв.
А горожан найдешь в
горбиках клобуков.

***

Трепал над городом рванину,
рвал битый лед и сучья нес,
рычал над мерзлою равниной –
резвился ветер, сытый пес.

Трусил слякотным Петербургом,
скакал Исакию на грудь,
и переростком – полудурком
все в губы норовил лизнуть.

А человек клубился в толпах,
лепился к свету, стыл в хвостах,
где на витринах будто в колбах
газком веселым булькал страх.

То рождество у них, то святки,
то гололед, то недород,
и на Сенной свои манатки
полгорода распродает.

И я, с карманом полным злата,
хожу, скупая за гроши,
игрушки, пуговки, заплаты –
обиды детские души.

***

На Лиговке дома огромны и темны,
как утюги чугунные в кладовке.
Трамвай крадется скупщицей к воровке,
и выступают тени из стены
узорами решеток медной ковки.

Я этот город, страшный каланчей,
тысячекратно поджигал и мучил.
Губил его зверьми и саранчой,
колпак ему палаческий хлобучил,
пока ему до дури не наскучил.

Назад, в Египет бедных пирамид,
к котлам котлет, изжоги и разврата,
к той нищете, которая мне свята.
Под наготу твоих кариатид
впусти меня, мне жизнь великовата.

***

Петербург под голодной луной
суетился и гас,
камергерское имя
с ливреи спеша отодрать.
В черной стуже Невы
полоскался чугунный пегас,
и тонула за Лахтою
тяжкая конная рать.

Пред гранитным царем,
обихоженным зеленью птиц,
пред китайской улыбкою
паралитических Будд,
зад империи тощей
валил меня некогда ниц,
как кизяк и муслин
на погонщика валит верблюд.

Я бежал,
я в рабы записался иным небесам.
Был обласкан купцами,
в Египте им чистил коней.
С ними пил и мочился,
молился и ел только сам.
Ненавидел их жен,
и грешил с ними редко во сне.

Петербург умирая
расцветку менял как макрель,
был то бур и багрян,
то серебрян и златолилов.
Чужеземным лакеем
в санях дожидался апрель,
но уехал я в марте
разгадывать тучных коров.

А теперь я как ворон
к порогу чужого жилья,
прилетел попрошайкой
свой проданный дом воровать,
словно фраер в толпе
дорогого и злого жулья,
как над Лахтою нищей
с кобылы смеющийся тать.

***

Я по лестнице черной
подняться не смог.
Срамом статуй своих оглушил меня сад.
Мрамор треснувший бил по губам,
белорук,
а упавшего конь растоптал,
медноног,
укусил размозженный копытами гад.

Август львиной гримасой отхаркивал смог,
штукатурным астматиком кашлял фасад,
и тоска утащила на улицу мук.
Я приехал тебя оскорбить,
Петербург,
но боялся взглянуть на тебя,
Ленинград,
и по лестнице черной
подняться не смог.

***

Среди ночи проснулся один.
Шторм.
Стекол оконных дрожь.
Ход истлевающих льдин
на похороны похож.
Зреет утро труда.
Жизнь труд.
Талая, цвета кофе вода
у снежных запруд.

Линии на руке
зачеркнуты.
Будущего не увидать.
Лед идет по реке.
Холод.
Хочется все отдать.
Городу горожан бедных,
выкрестов царских кровей.

О, всадников медных
Нинвей.
(с)