[показать]
Сегодня мне приснился двухступенчатый кошмар. Нижняяя его ступень сейчас неинтересна, не о ней. Вторая, верхняя половина -- она забывается, уже почти забыта, вот и забыта уже. Но я вытащу небольшой кусочек сюда, в посюсторонний мир. Мне это, кажется, почему-то необходимо.
Вчера у нас упала зима. Именно что упала. Ураганный ветер ударил по кронам деревьев, в стены дома, заскрипел всеми застрехами и прочими шпангоутами нашего кораблика, отважно вытянувшегося на самой вершине холма. В небе неслись серые,-- цвета тумана,-- низкие тучи.
Через несколько секунд в воздухе замелькали белые мухи. И вдруг ударил снег. Холодный, секущий, неимоверный, бесконечный поток. Что-то прорвало там в небесных дамбах, и наша "голландия" стремительно уходила на дно.
Во сне я был на брандмауэре полуразрушенного (или полупостроенного) здания. Я вел за собой группу. Нет, я не знал куда нам надо идти. Я не был сталкером. Не был я и лидером группы или ее вождем. Но я знал, что пока мы еще можем двигаться короткой цепочкой вперед, куда бы там этот наш путь не вел, пока еще есть хотя бы двое в этой цепи -- один из нас должен быть первым.
Во сне это был я.
Полное освобождение от смятения души дает только Успокоительница Всех Тревог, Утешительница Всех Мечтаний. Но она же и прекращает этот прекрасный полет пылинок в луче света, за который мы цепляемся отчаянно, не зная своего номера, и даже когда он выпадет нам на случайно вывалившейся из колоды карты Таро. (Но сейчас они всё еще все лежат рубашкой вверх).
Впечаталсь до самой подкладки моей души когда-то читанная фраза о том, что редкой свободой пользовался Гамлет в последнем действии Шекспировской драмы -- будучи уже задет отравленным лезвием, Гамлет наконец-то потерял необходимость что-либо скрывать. У него больше не оставалось времени на то, чтобы примерять маски и приукрашивать себя перед миром или раскрашивать мир перед собой.
Он делал лишь то, что положено было ему свершить. Он стал идеальной машиной бога. То есть видимо он стал ...человеком?
Гамлет
Пастернак
Гул затих. Я вышел на подмостки.
Прислонясь к дверному косяку,
я ловлю в далеком отголоске,
что случится на моем веку.
На меня наставлен сумрак ночи
тысячью биноклей на оси.
Если только можно, Авва Отче,
чашу эту мимо пронеси.
Я люблю твой замысел упрямый
и играть согласен эту роль.
Но сейчас идет другая драма,
и на этот раз меня уволь.
Но продуман распорядок действий,
и неотвратим конец пути.
Я один, все тонет в фарисействе.
Жизнь прожить - не поле перейти.
(c)