http://gloria-mu.livejournal.com/28943.html?#cutid1

Мемуар прасабаку (эпизод 1) [Dec. 17th, 2007|02:47 am]

На этот раз ничего особенно смешного или грустного. Длинный такой отчет о проделанной жизни.


Теплым осенним днем я шла с тренировки, солнце ощутимо давило на плечи тяжелыми ладошками и я вспомнила смешного Атона, и Аменхотепа IV(ничего-то у него не вышло, жаль бедняжку, а какой был красивый).

Я улыбалась, пинала прекрасные пыльные листья, и была счастлива как пригревшаяся, сытая, сонная муха.

У лодочной станции я услышала надсадный лай. Тощий мальчишка чуть постарше меня лупил палкой по сетке ограждения, а огромный черный пес, хрипя, рвался с цепи.

-Ты че делаешь, гандон?! – заорала я и метнула в мальчишку мелкий камешек.

Мальчишка взвизгнул, потирая ушибленный локоть, обернулся, увидел меня, и в свою очередь, заорал:

- Ты че, ебанутая?

- Это кто тут у нас ебанутый? - я подошла к нему вплотную и посмотрела исподлобья.

Я была мелкой, но очень сильной, а еще имела репутацию «припадочной», поэтому даже мальчишки старше и крупнее остерегались со мной связываться.

-Ну, че ты лезешь? – с досадой спросил мальчик, бросая палку, - Оно твое дело?

Собака все лаяла.

- Любишь собак дразнить? – сказала я спокойно, - так полезай вон к нему, отвяжи и дразни. Или вот, площадка недалеко. Там зда-а-ровых кобелей натаскивают. Туда ступай, и подразни. А цепного пса…это..это… - я запнулась, - это тупая мерзость. Трусливая и тупая мерзость. Вот.

- Ой, да ладно, - мальчишка махнул рукой, - он же психбольной, это все знают. Его пристрелят скоро. Ну, или усыпят, - усомнился он.

- Да не пизди, - я так удивилась, что даже злость прошла, - чего усыплять? Он больной, что ли?

Я посмотрела на собаку. Пес был очень большим для немецкой овчарки, и выглядел вполне здоровым и сильным. Шерсть, правда, не блестела – но это от грязи.

- Я же говорю – психбольной, - повторил мальчишка, - На всех кидается, даже дядь Жора (лодочник) к нему подойти не может. С багра кормит – ну, миску подсовывает багром, а подойти ссыт. Потому что загрызет. Вишь, он на короткой цепи сидит – а раньше по проволоке бегал. А теперь все, отбегался, - злорадно добавил мой тощий собеседник.

- Да как же так? – все не могла поверить я, - да не может быть…Он же цепной пес, вроде…и должен быть злым. Разве нет?

- Я ж тебе говорю – он не злой, он психический. Сидел на цепи, сидел – и ебанулся. Хуле, два года почти. Тут все его знают, а ты лезешь, куда не просят. Сама потому что такая же – ебанутая, - неожиданно завершил мальчишка и отбежал подальше.

Я сделала вид, что нагибаюсь за камнем, и он припустился через парк.

Собака лаяла.

Я села на песок по-турецки, приговаривая негромко:

- Да успокойся ты. Правда, что ли, дурачок?

Я сидела почти неподвижно, пес устал лаять и лег, положив лобастую голову на передние лапы.

Мне надо было подумать. Я рисовала тонкой палочкой на песке кружки и стрелы, время от времени поглядывая на собаку.

«Срань господня, - думала я (да, у меня был причудливый для одиннадцатилетнего ребенка набор ругательств), - срань господня, это какие ж уебищные твари…Сами довели собаку – а теперь усыплять…Ну, ниче, я вам устрою кузькину мать и весь пиздец, ниче…»

Было два вопроса – как и что конкретно я устрою. Вот с ответами было хуже.

Я резким движением стерла узор с песка, и собака вскочила опять, залаяла.

- Да что ж ты так орешь,- поморщилась я, - лежал же спокойно. Ну, полежи тихонько, дай подумать.

Я похлопала по песку ладошкой. Пес, как ни странно, замолчал, покрутился, поскреб песок лапами и лег.

«О, а говорили – псих»

Я рисовала профиль одной ушастой египетской царицы, и понимала – уведу. А что оставалось?

Попросить? Даже слушать не станут девчонку, прогонят, еще и посмеются.

Свести со двора, спиздить.

Как?

Я легко поднялась и пошла вдоль ограждения. Пес кинулся за мной с лаем, да цепь не пустила.

Забор не достроили – две стены были кирпичными, а одна – из сетки на железных столбах. Она уходила далеко в реку.

На внешних воротах и калитке висели два амбарных замка снаружи, на внутренних (там, где лодки) – изнутри.

Нет, перелезть через забор было легко, но обратно? Как собаку вытащить?

Мелькнула даже нелепая мысль стащить у деда секатор и подрезать сетку, но, прикинув, что провожусь я долго, собака окончательно взбесится или, того хуже, помрет от разрыва сердца, я поняла – вариантов нет. Надо отомкнуть замок на воротах.

Вскрывать замки я не умела. Ну, не умела. Я не была настоящей дворовой шпаной, мне было некогда. Обычная школа (за четверки ругали), конно-спортивная школа (с восьми лет), и еще я подрабатывала – помогала конюху Геше «вывозить гОвна». Домой приходила только спать и делать уроки, а уж по двору бегать с мальчишками – что вы, когда?

Я стояла, вцепившись пальцами в железную сетку, солнце напекало затылок, пес бесновался в золотистом облаке песка. Толковых мыслей не было.

В свои одиннадцать я знала о смерти все. Нет, не так. Я и сейчас почти ничего не знаю о смерти. Только то, что она неотвратима и если ты не успел вовремя – ничего уже не поправишь – не договоришь, не доделаешь, не вернешь. Покойники не просыпаются (тогда я не видела еще голливудских фильмов про зомби, да). Ну, и кроме фильмов про зомби, все это я знала уже лет в пять.

Я вдруг испугалась – а ну, как я не успею? А если – сегодня?

Я смотрела на пса. Он был такой красивый, такой большой, такой – живой…

Ветер заныл, забился в листьях, облака понеслись низко-низко, волоча за собою по песку тяжелые, черные тени.

Я втянула голову в плечи, поглядела вверх – дождь, что ли? Но небо было ясным.

Подумав, я решила, что сегодня – вряд ли. Был вторник, выходной на лодочной станции. Кто попрется сюда только для того, чтобы убить собаку? Да никто.

Мне надо было уходить. Похлопав по забору, я сказала:

- Ладно, дурнина черножопая, не ссы. Заберу тебя вечером отсюда по-любому.

И я поплелась домой. Мысли мои были тяжелы, нести в голове их было неудобно, и я катила их перед собой, как маленький скарабей свой говношарик. Катила, рассматривала со всех сторон.

В моем воробьином сердце поселилась ярость. Не та, которая красной пеленой, а холодная, конструктивная, раздумчивая ярость. Ее должно было хватить надолго.



Дома я вымылась, переоделась, схватила портфель и рванула было к выходу, но у самой двери, как коршун куренка, меня выхватил дед.

- Куда не жрамши опять?!! – взревел он.

- Пусти, деда, пусти – опоздаю, от матери влетит, - выкручивалась я

Но дед был непреклонен. Усадив меня за стол и поглядывая, чтоб не сбежала, он зашарил в холодильнике.

- Дедуль, - обреченно сказала я, - опаздываю…

- Ну, хоть яблочко вот печеное с молоком и булочкой, - проворковал лицемерно дед, кромсая колбасу.

- Деда!!! – взвыла я

- Ну, ладно, ладно, - дед по-обезьяньи ловко запихнул мне в рот печеное яблоко и пододвинул стакан молока.

Я возмущенно хрюкнула, пытаясь прожевать дар природы, и вот ровно в этот момент в башке моей засияла брильянтом замечательная в своем коварстве мысль.

Проглотив на радостях распроклятое яблоко, выхлебав полстакана молока и расцеловав деда, я понеслась в школу.

« … а и говорил же дед, что сладкое для мозгов полезно, - думала я на бегу, - но как же быстро подействовало!»

В школе я отсидела положенное почти без приключений, только мимоходом случайно прищемила русичку. Спросила, почему «сантименты» через «а», а «сентиментальный» через «е». Ну, она распсиховалась и выгнала меня из класса.

С трудом подавив желание слить из школы совсем (было еще два урока), я устроилась на подоконнике, сделала «впрок» математику и даже успела подчитать Рафаэля своего Сабатини.

После школы, не заходя домой, я отправилась рыскать по двору. Была у нас банда «придворных кавалеров», как я их называла - мальчишки от 7 до 13, подрастающая гопота.

Нашла я их у поваленной липы возле стройки – они грелись на солнышке как стайка бродячих собак – сидели, лежали, кто-то курил, кто-то в карты, а Толстый Веталь даже читал книжку.

- Здорово, корсары, - сказала я насмешливо, а Толстый Веталь ответил:

-Приветствуем, донна. Какая злая судьба занесла вас на этот Богом и людьми проклятый остров?

Остальные посмотрели на нас как на придурков.

- Чего тебе? – наконец спросил Котя, заводила, мальчик лет 13.

Я ковырнула носком ботинка землю.

- А спорим на пять рублей.

- На пять? Обо что? – заинтересовался Котя.

- Ну, та собака. Психованая. С лодочной станции. Спорим, я к ней войду.

- Нашла дурных, - усмехнулся Котя, - и войдешь, с тебя станется. Ты сама психованая.

Длинный со щербатым зубом, загоготал визгливо, и, кривляясь, пропел:

- Заходи – не бойся, выходи – не плачь.

Зайти-то ты зайдешь, а выйти? Она ж тебя порвет как Тузик грелку.

Я смотрела на щербатого, пока он не затих.

Я знала, что у меня «неприятный взгляд». Нервные учителя в школе говорили – прокурорский, и требовали «не смотреть на них так». И даже мама – моя мама – называла иногда василиском и печально качала головой.

Поэтому обычно я не поднимала глаз, и только со своими – с дедом или Гешей – забывала об этом совсем.

Но тут был как раз подходящий случай. Щербатый скис, и я, все так же глядя на него в упор, сухо сказала:

- Зайду. Выйду. Собаку выведу. Любой каприз – токо улыбайся.

-А зачем тебе? – спросил Котя.

Я повернулась к нему:

- У нас девка в классе джинсы продает. Настоящие. Ей батя с Кубы привез. Деньги надо завтра, а мне не хватает.

Щербатый все не унимался:

- Ты че, совсем дура? Из-за штанов?! – и он покрутил пальцем у виска

Я посмотрела на него с жалостью, потом, как бы ища поддержки, обвела взглядом остальных.

- Ну, я же девочка, - я развела руки, демонстрируя школьную форму (если что – платьев у меня было два. Школьное и фиолетовое с карманами – для торжественных случаев), - а, кроме того – джинсы. Настоящие. Их же хуй порвешь, им вообще ничего не делается, - я обернулась к Коте, - Помнишь, как мне влетело за те серые штаны? Мать три дня из дому не выпускала. А тут – когда еще такой фарт?

Мальчишки с понимающим видом загудели – про эти бабы из-за тряпки на все способны и про настоящие джинсы, оно, конечно – хуй порвешь.

Щербатый опять вылез:

- А у тебя-то деньги есть?

Я вздохнула.

- Коть, вы бы его хоть сахарком покормили, что ли? Для мозга полезно очень,- и, обращаясь к щербатому, с расстановкой – Я же сказала – пяти. Рублей. Не хватает. А настоящие джинсы знаешь скока стоят? Я все лето въебывала, и еще бы заработала, но надо – завтра.

Котя оживился:

- Значит, войдешь. Выйдешь. Выведешь скотину. Договор. Токо не на пять. На червонец. Идет?

Я пожала плечами и сплюнула:

- Коть, войду, выйду, собаку поглажу, если надо. А насчет вывести – там же запаковано все. Как я ее тебе вытащу? Это ж не хомячок…

- Не-не-не, - хитренько улыбнулся Котя, - тебя за язык никто не тянул. Зайдешь, выйдешь, выведешь – тогда башли твои. Если токо зайдешь, а выйдешь без собаки – нещитова, проспорила. А замочек мы тебе снимем, не отмаза. Ну, как, договор?

Я снова пожала плечами (а в душе моей пели ангелы):

- Давай. С тебя – замочек, с меня - собачка. Договор. Готовь лавэ. Кто разобьет?- я протянула Коте руку.

Тут вмешался Толстый Веталь:

- А ты не можешь просто у мамы денег попросить? - спросил он рассудительно – Эта собака, она такая огромная, и такая…- Веталь передернулся, загоняя обратно в глотку слово «страшная»

Вся компания гадко заржала.

- Ты, Виталя, вроде умный, а дурак совсем, - снисходительно сказал Котя, - это ж у тебя мать в коммисионке трудится, а мы все – дети рабочих.

Веталь покраснел. Он был хорошим парнем, и я объяснила добродушно:

- Виталя, мне мама токо-токо сапоги купила скаковые. А у нее зарплата – 110. Ну, куда еще?

- А, ну да, - Котя кивнул , - у тебя ж вся эта поебень еще – хлыстики-перчаточки. Не напасешься. Так че? Разобьешь нас, Веталь? Или еще раз выступишь?

Веталь, потупившись, разбил наши руки. Договор вступил в силу.

- Часов в восемь? Там дерево возле лодочной? Ты как?- спросила я

- Давай в девять? – сказал Котя

- А и еще лучше, - я, стараясь не улыбаться во весь рот, простилась с мальчишками и степенно пошагала к дому.



Темнело. Я доделала уроки, помаялась и пошла на разведку. Мама с отчимом сидели за кухонным столом, болтали о своих медицинских делах, хихикали и явно не собирались покидать точку.

Я сказала, что иду спать и пожелала им спокойной ночи.

Вернувшись к себе, я старательно уложила на свой диванчик «куклу» и укутала ее пледом. Стараясь не шуметь, открыла окно. После жаркого дня поднимался туман. Воздух был молочно-синим, влажным, густым.

Я связала кеды шнурками и зажала их в зубах. Выпластавшись летучей мышей на стену, я прикрыла окно снаружи и полезла вниз, цепляясь пальцами за держалки для водосточной трубы и выщербленные кирпичи.

Не долезая где-то метров двух, я сделала сильный рывок от стены, аккуратно приземлилась на пальцы всех четырех лап и сразу, с низкого старта, рванула в кусты – обуваться.

Нет, я не была нинзя – просто мы жили всего-то на втором этаже, а я, вот уже три года как, занималась вольтижировкой и джигитовкой.

Я торопливо завязала шнурки и побежала сквозь туман – опаздывала уже.

У дерева меня дожидался Котя с кучкой мальчишек.

- Ты чего так долго?- недовольно сказал он, - Ждем тебя, ждем…

Я села на землю, чтобы отдышаться.

- Ты че, Котовский, сам сирота? Мать с отчимом на кухне засели, пришлось в окно вылазить, - объяснила я, - Так че там с замком?

Котя хмыкнул:

- Ща все будет…

Он возился недолго, но собака все равно нас учуяла и подняла шум.

- Готово, - наконец сказал Котя,- Давай, кнопка, дело за тобой…

Я почесала нос:

- Коть, а может вы, это…на дерево залезете? Мало ли что…

Котя кивнул, мы пожали друг другу руки.

Я подождала, пока мальчишки заберутся повыше, открыла калитку и скользнула внутрь.

Пока мы там шуршали, пес порядком разозлился – лаял, рычал, рвал цепь.

Двор, по счастью, был большой, и у меня было время на подход. Я пошла плавно, зигзагом, ласково приговаривая, почти напевая:

- Тихо, тихо, собаконька моя, тихо, успокойся, мой красавец, все хорошо, ай, мальчик, ай, красавчик, риба моя золотая, балерина масковская, ну, тише-тише-тише, а-ла-лала-ла, ай-ай-ай-ай-ай, ах-ах-ах….

Я шла очень медленно, очень. Не умолкая ни на минуту. Сумерки из синих стали черными и собака была всего лишь чуть более густым комком тьмы. Комком тьмы, проблескивавшим зубами и гремящим цепью.

Через сто миллионов лет я подошла к нему совсем близко, и пес так охуел от этого, что сел и заткнулся.

- Ай, бравушки, мальчик, ай молодец, ай, умница моя золотая, ай, красавец…

Я осторожно опустилась на колени рядом со зверем, пес позволил себя погладить, только чуть вздрагивал от прикосновений – отвык.

У меня пересохло горло, страшно хотелось пить, но замолчать было нельзя – глаз у собаки был все еще нехороший, оловянный, тугой.

Я гладила пса, расчесывала пальцами шерсть на спине и холке, тихо наговаривая всякую чушь. Попробовала расстегнуть ошейник, но застежка не поддалась с первого раза – как приросла.

Пес вдруг вздернул морду вверх и плаксиво пожаловался:

- А-га-га-га-га!

Стал прискуливать, перебирать передними лапами.

У меня зачесались глаза, захотелось обнять собаку, прижать к себе, успокоить.

Ага, тут бы мне и смерть. Я только чуть посильнее задергала ошейник, и все-таки расстегнула, и положила на землю, не звякнув цепью. Почесала псу шею, и за ушами, положила руку ему на темя, и тут он, наконец, поплыл – лег, вздохнул, угнездил голову на лапах и уснул.

Я сидела рядом, тихо напевая все известные мне колыбельные, поглаживая его одной рукой, а другой выдирая ремень из штанов. Спина у меня взмокла, и теперь ее обжигало ветром, ноги затекли. Наконец я легонько потрепала собаку по шее:

- Ну, давай, мальчик, пора…

Пес дал надеть на себя ременную петлю, и мы медленно, как пьяные, двинулись к выходу.

Я очень боялась, что мальчишки слезут с дерева, станут шуметь, и тут-то пес опомнится и порвет нас всех.

Но, выйдя за калитку, я увидела, что парни так и висят тряпками на ветках. Я не могла еще особенно отвлекаться от собаки, а, тем более, орать, поэтому просто помахала им рукой, и мы пошли себе.

Неожиданно навалилась темь. «Неужели так поздно» - вяло подумала я, но тут пошел дождь. Сильные, холодные струи хлестали нас по загривкам, ветер пихался в спину. Я попыталась ускорить шаги, но пес плелся, низко опустив голову, и я пошла в его ритме.

Домой мы добрались мокрыми и холодными как жабы. Я непослушными пальцами выковыряла ключи из кармана, открыла дверь, затащила пса в свою комнату. Он сразу лег.

Я принесла каких-то тряпок из ванной, вытерла собаку насухо, подтащила прикроватный коврик поближе к батарее и уложила на него пса.

Это было глупо – конец сентября, еще не топили, но я всегда плохо соображаю, когда замерзну.

Переодевшись в сухое я прокралась в кухню. Дед привез из деревни два больших куска говядины – я скрала один, порезала, бросила в миску, вбила два яйца. В другую миску налила воды и потащила все к себе.

Пес лежал на боку, и даже головы не поднял, когда я вошла. Я поставила миски, бросилась к собаке, приникла к боку. Сердце билось ровно. Он спал.

Стащив плед и подушку с диванчика, я устроилась у собаки под брюхом, намотав ремень на руку. В этом не было никакой романтики – по утрам меня обычно будила мама, и пес мог броситься на нее, искусать.

Прижавшись к теплому, влажному зверю, я все прислушивалась – «пламенный мотор» работал мерно, мощно.
[more\]
« Львиное сердце,- засыпая, думала я, - львиное сердце… Ричард…»