нельзя стать фотографом, не фотографируя
нельзя стать философом, не рассуждая
нельзя остаться в тени, стремясь к солнцу
Очень часто звучит вопрос как определить профессиональность фотографии?
Кто-нибудь видел нормальный ответ, я и сам не смогу дать на него ответ.
По этому последние мои поиски пошли именно в этом направлении.
Для того, что бы охарактеризовать конечный продукт, сначала нужно определить
что есть производство продукта, технологии производства, системы его автоматизации,
технологические процессы, оборудование для этих процессов
вот только тогда я наверное смогу определить для себя, что есть с моей точки зрения
Далее привожу статью написанную © 1998 Андрей Пашис
На основе труда:
Ролан Барт. Camera lucida. Комментарий к фотографии. М.: Ad Marginem, 1997, 224 с.
Буду признателен за помощь в поиске этой книжки.
А пока всем заинтересованным
Ролан Барт. Camera Lucida.
< ... >
Однажды, довольно давно, мне попала в руки фотография самого младшего брата Наполеона, Жерома, сделанная в 1852 году. Я сказал себе тогда с изумлением, которое с годами отнюдь не стало меньше: «Я смотрю в глаза тому, кто видел самого Императора». Время от времени я делился своим удивлением, но поскольку никто, по всей видимости, не только не разделял его, но даже не понимал (из мелких приступов одиночества такого рода и состоит, собственно, жизнь), забыл о нем и я. Мой интерес к фотографии принял более культурный оборот. Я объявлял себя поклонником Фотографии в пику кино, от которого мне ее, однако, никак не удавалось отделить. Этот вопрос упорно преследовал меня. По отношению к фотографии я был охвачен «онтологическим» желанием: мне любой ценой хотелось узнать, чем она является «в себе», благодаря какому существенному признаку выделяется из всей совокупности изображений. Это желание означало, что несмотря на обширную информацию о техническом и практическом применении фото, вопреки его поразительной распространенности в современных обществах, в глубине души я не был уверен, что Фотография существовала, что у нее был собственный гений.
Кто мог вывести меня из затруднения? Фотография ускользает уже от первого шага, от попытки систематизации: ведь чтобы образовать упорядоченную совокупность (corpus), нужно начать с систематизации конкретных разновидностей. Подразделения, которым подвергают фотографию, носят по сути эмпирический (профессиональное фото/любительское фото), риторический (фото пейзажей, натюрморты, портреты, нагая натура) или эстетический (реалистическая фотография / художественная фотография) характер, во всех случаях внешний своему предмету, не имеющий отношения к его сущности, каковая (если, конечно, она существует) является не чем иным, как тем Новым, которое пришло вместе с ней. Все же приведенные виды классификации прекрасно применимы и к другим, более древним формам изображения. Казалось бы, Фотография не поддается классификации. С чем в таком случае, спрашивал я себя, связана подобная хаотичность?
Моя первая находка была следующей: то, что Фотография до бесконечности воспроизводит, имело место всего один раз; она до бесконечности повторяет то, что уже никогда не может повториться в плане экзистенциальном.
Событие в ней никогда не выходит за собственные пределы к чему-то другому; фотография постоянно сводит упорядоченную совокупность (corpus), в которой я испытываю нужду, к телу (corps), которое я вижу. Она являет собой абсолютную Единичность, суверенную, тусклую и как бы тупую Случайность, Это (это фото, а не Фотография как таковая), короче, есть Тюхе, Случай, Столкновение, Реальность в их самом что ни на есть неумолимом выражении. Буддизм именует реальность словом сунья, что значит пустота, или, еще лучше, татхата, пребывание вот таким, таким образом, этим. Слово Тат по-санскритски значит «это» и напоминает о движении руки маленького ребенка, указывающего на что-то пальцем и говорящего: тя,тя,тя! Только это и ничего другого. Фото также не может быть преобразовано (высказано) философски, оно целиком отягощено случайностью, чьей легкой и прозрачной оболочкой оно является. Покажите кому-нибудь ваши фотографии, и он тут же достанет свои: «Взгляните на эту, здесь мой брат, а на этой я сам ребенком» и так далее. Фотография это не что иное, как непрерывный зачин из этих «Посмотри», «Взгляни», «Вот тут», она пальцем указывает на некоего визави и не способна выйти за пределы чисто деиктического языка. Именно поэтому насколько дозволительным казалось говорить о той или иной фотографии, настолько же невероятными представлялись мне рассуждения о Фотографии как таковой.
Конкретная фотография действительно не отличается от своего референта (того, кто на ней представлен), или, по крайней мере, она не отличается от него непосредственно (между тем, это происходит со всеми другими изображениями, с самого начала по своему статусу отягощенными тем, каким образом они чему-то подражают): ухватывание фотографического означающего не является невозможной задачей (профессионалы с ней справляются), но оно требует вторичного рефлексивного акта. По своей природе Фотография (для удобства нужно принять эту универсалию, которая пока что сводится к неустанному повторению случайности) заключает в себе нечто от тавтологии: трубка на ней навсегда неуступчиво остается трубкой. Фотография как бы постоянно носит свой референт с собой. В центре пребывающего в движении мира фото и его референт подряжены любовной и мрачной неподвижностью;
Каждый их член плотно приклеен один к другому, Подобно тому как осужденного при некоторых видах пытки приковывают к трупу. Кроме того они напоминают пары рыб (помнится, у Мишле речь шла об акулах), которые плавают сообща, как бы соединившись в вечном коитусе. Фотография относится к классу слоистых объектов, две половинки которых нельзя отлепить друг от друга, не разрушив целого: таковы оконное стекло и пейзаж, но также — а почему бы и нет? — Добро и Зло, желание и его объект, дуальности, которые можно постигать, но не ощущать (я пока еще не знал, что из этого упорствования Референта в постоянном пребывании там и возникнет искомая мной сущность).
Указанная фатальность — нет ни одного снимка, на котором не были бы изображены нечто или некто — увлекает Фотографию в безбрежный хаос всевозможных предметов. На каком основании выбирается (фотографируется) один объект, одно мгновение, а не другой или другое? Фотография не поддается классификации, потому что нет ни ма-лейшей причины маркировать те или иные из ее случайных проявлений. Возможно, ей хотелось бы достичь языкового достоинства, стать столь же значительной, уверенной в себе и благородной, как знак. Но для того чтобы знак был, сначала нужно, чтобы была метка. Лишенные принципа маркировки, снимки превращаются в знаки, которые не закрепляются, которые сворачиваются, как молоко. Что бы оно ни изображало, в какой бы манере ни было выполнено, само фото никогда де видимо, точнее, смотрят не на него.
Короче говоря, референт прилегает к нему одень плотно. Это необычно близкое прилегание придает привыкание к фотографии необычайно трудным. Жертвами данной трудности являются книги, посвященные фотографии (к тому же их меньше, чем книг, в которых рассматривается любое другое искусство). Часть из них связана с техникой фотографии; для того, чтобы фотографическое означающее «рассмотреть», их эры вынуждены поближе пристроиться к нему.
Другие книги носят исторический или социологический характер; для наблюдения за получившим всеобщее распространение феноменом фотографии авторы таких книг по необходимости занимают весьма отдаленную позицию. Я с заражением констатировал, что ни в одной из них речь не шла о тех снимках, которые интересуют именно меня, снимках, которые доставляемые удовольствие или возбуждают. Что я мог влечь из правил композиции пейзажа в фотографии или (оставаясь на другом конце того же спектра) из рассмотрения Фотографии как семейного обряда? Каждый раз когда мне случалось читать что-то о фотографии, я представлял себе конкретное фото, которое любил, и это приводило меня в ярость. Ибо видел я исключительно референт, вожделенный объект, нежно любимое тело, но тогда докучливый голос (голос науки) увещевал меня строгим тоном: «Вернись к Фотографии. То, что ты там видишь и что заставляет тебя страдать, входит в рубрику „ любительские фотографии“, которой занималась группа социологов. Она — не что иное, как след, оставленный ритуалом социальной интеграции, пред-назначенным поднять акции Семьи и т. д.» Однако я продолжал упорствовать: другой, более сильный голос побуждал меня отвергать социологический комментарий; перед лицом некоторых фотоснимков я хотел бы одичать, отказаться от культуры. Так я и жил, не решаясь редуцировать бесчисленное множество существующих в мире фото или распространить отдельные «мои» снимки на Фотографию в целом. Другими словами, я оказывался в тупике: я был, если так можно выразиться, одинок и бессилен «в научном плане».
Тогда я признался себе, что смятение и раздвоенность, выплывшие наружу из-за желания написать о Фотографии, отражали своего рода внутреннюю нестабильность, присущую мне изначально. Я «раскачивался» между двумя языками, экспрессивным и критическим, а внутри этого последнего — между дискурсами, относящимися к сфере социологии, семиологии и психоанализа; однако по причине недовольства, которое я в итоге испытывал по отношению и к тем и к другим языкам, я свидетельствовал о единственной достоверной вещи, какая во мне была (какой бы наивной она ни казалась) — об исступленном сопротивлении любой системе редукции. Всякий раз, прибегнув к такого рода языку и чувствуя, что он застывает и тем самым соскальзывает к редукции и неоправданному критицизму (reprimande), я мягко от него отходил и предпринимал поиски в другом направлении, начинал овладевать другим языком.
Имело смысл раз и навсегда возвести эту мою особенность в добродетель, превратив «древнюю суверенность „я“» (выражение Ницше) в эвристический принцип. Итак, я решился принять за исходный пункт моих поисков всего лишь несколько фотоснимков, относительно которых я не сомневался, что они существуют для меня. Ничего похожего на упорядоченную совокупность (софт) — несколько тел (corps) и ничего более. В споре между субъективностью и наукой, в конечном итоге достаточно условном, я пришел к странному заключению: а почему, собственно говоря, не может быть отдельной науки для каждого объекта? Некоего Mathesis singularis (а не universalis)? Таким образом, я решился сделать посредником любой Фотографии самого себя и попытался, на основе нескольких личных впечатлений, сформулировать фундаментальное, всеобщее свойство, без кото-рого не было бы Фотографии вообще.
Так я превратил в меру фотографического «знания» самого себя. Что знает о Фотографии мое тело? Фото, по моему наблюдению, может быть предметом трех способов действия, троякого рода эмоций или интенций: его делают, претерпевают и разглядывают.
Operator — это сам Фотограф. Spectator — это все мы, те, кто просматривает собрания фотографий в журналах, книгах, альбомах, архивах. А тот или та, кого фотографируют и кто представляет собой мишень, референта, род небольшого симулякра, eidolon’a, испускаемого объектом, — я бы назвал его или ее фотографическим Spectrum’ом, ибо это слово благодаря своему корню сохраняет связь со «спектаклем», добавляя тему еще нечто отдающее кошмаром, что содержится в любой фотографии — возвращение покойника.
Первая из этих практик была мне заказана; мне не следовало ее исследовать. Ведь я не являюсь фотографом, даже фотографом-любителем. Для этого я слишком нетерпелив, мне нужно сразу же увидеть то, что у меня получилось ( вы возразите: пользуйте «Поляроид»? Предложение забавное, обманчивое, кроме тех случаев, когда за дело берется великий фотограф). Я могу предположить, что эмоция Operator’a (а следовательно и сущность Фотографии-с-точки-зрения-Фотографа) стоит в некотором отношении с «маленьким отверстием» (stenope), в которое он смотрит, ограничивая, кадрируя и определяя перспективу того, что он хочет «уловить» (застать врасплох). В плане техническом фотография находится на пересечении двух качественно различных процессов: первый из них — химический и связан с воздействием света на не-которые вещества; второй — образование изображения с помощью оптического устройства — носит физический характер.
Мне казалось, что Фотография в понимании Spectator’а по сути имела своей основой, если так можно выразиться, химическое откровение объекта (излучение от которого с запозданием доходит до меня), а Фотография с точки зрения Operator’а, напротив, связана со зрением, с кадрированным отверстием в затворе камеры-обскуры. Впрочем, говорить об этой эмоции (или сущности) я не имел права, поскольку никогда ее не испытывал. Я не мог присоединиться к сонму тех (а их большинство), кто судит о Фотографии с-точки-зрения-Фотографа. В моем распоряжении остались только два типа опыта: опыт разглядываемого субъекта и опыт субъекта разглядывающего.
Случается, что меня разглядывают незаметно для меня самого, и об этом я не имею права говорить, потому что решил взять за путеводный принцип сознание собственной взволнованности. Но очень часто (по-мне так слишком часто) меня фотографировали так, что я знал об этом. Так вот, столько я чувствую, что попадаю в объектив, все меняется: я конституирую себя в процессе «позирования», я мгновенно фабрикую себе другое тело, заранее превращая себя в образ. Такого рода трансформация играет активную роль: я ощущаю, как Фотография творит или умерщвляет мое тело Новое полное удовольствие (притча об этой умерщвляющей силе: некоторые из коммунаров собственной жизнью заплатили за то, что охотно позировали на баррикадах; после поражения Парижской коммуны они были опознаны полицейскими Тьера и почти поголовно расстреляны).
Позируя перед объективом (я хочу сказать: сознавая себя, пусть на мгновение, позирующим), я, конечно (по крайней мере пока), не рискую в такой степени как коммунары. Несомненно, своим существованием я обязан фотографу метафорически. Но хотя зависимость эта является воображаемой, более того, Воображаемым в чистом виде, я смотрю на нее с невесть откуда взявшейся тоской. Образ, мой образ, вот-вот должен родиться: кто появится на свет, «неприятный тип» или «миляга»? Если бы я только мог «выйти» на бумаге как на классическом полотне, благородным, задумчивым и интеллигентным! Короче, если бы я только мог быть «написан» (Тицианом) или «нарисован» (Клуэ)! Однако, поскольку то, что, по моему мнению, подлежит «схватыванию» — это тонкая моральная текстура, а не просто мимика, и по-скольку Фотография, если не считать работ некоторых великих портретистов, мало способна на эти тонкости, постольку я не знаю, каким образом воздействовать на мою кожу изнутри. Я решаю «пустить» по моим губам легкую усмешку, которую мне хотелось бы сделать «неуловимой», улыбку, с помощью которой я — одновременно с качествами, присущими моей природе, — дал бы понять свое ироническое отношение (conscience amusee) к церемониалу фотографирования. Я готовлюсь к социальной игре, позирую, я это знаю и хотел бы, чтобы и вы об этом знали, но дополнительная информация такого рода не должна ( эта задача, по правде говоря, равносильна квадратуре круга) ни в коей мере изменить драгоценное существо моей дости, то, чем я являюсь вне любого изображения. В общем, я хотел бы, чтобы мой внешний вид, переменчивый и амортизированный в зависимости от возраста и обстоятельств в тысяче меняющихся снимков, всегда совпадал с моим «я» (отличающимся, как известно, особой глубиной). Но ждать можно как раз противоположное: это «я» никогда не совпадает с моим изображением; ведь изображение тяжело, неподвижно, упрямо (поэтому общество и опирается на него), а «я» легко, разделено, оно как сфера, которая не стоит на месте, постоянно меняя положение в сосуде моего тела. Если бы фотография по крайней смогла бы снабдить меня нейтральным, анатомическим телом, которое ничего не означает! Увы, благонамеренная Фотография обрекает меня на то, чтомое лицо всегда имеет выражение, а мое тело никогда не обретает нулевой степени самого (разве что моя мама? Не безразличие лишает образ тяжести, — ибо ничто лучше «объективного» снимка, в стиле фотоавтоматов, поставленных в метро, не превратит вас в лицо, разыскиваемое полицией, — а любовь, высшая степень любви).
Видеть самого себя в историческом масштабе (если не считать отражений в зеркале) — дело недавнего прошлого , поскольку портреты — написанные красками, нарисованные, миниатюры — до распространения Фотографии были благами, доступными немногим (bien restreint), призванными подчеркнуть высокий материальный или социальный статус их обладателей; в любом случае живописный портрет, как бы он ни походил на оригинал, это не фотография. Странно, что никто не подумал о расстройстве , которое этот новый акт вносит в культуру. Я вызываю в своем воображении Историю Взгляда. Ведь Фотография — это явление меня в качестве другого, ловкая диссоциация сознания собственной идентичности. Факт еще более любопытный: именно до появления Фотографии люди больше всего говорили о двойничестве. Геавтоскопию’ сравнивают с галлюцинозом; на протяжении многих веков это была великая мифическая тема. В настоящее же время «мы как бы вытеснили глубокое безумие Фотографии: о своем мифическом наследии она напоминает лишь легким недомоганием, охватывающим меня, когда я вижу „себя“ изображенным на фотобумаге.
Это беспокойство в основе своей связано с собcтвенностью. Последнее обстоятельство находит своеобразное выражение в праве: кому принадлежит фотография? тому, кого сфотографировали? фотографу? Что такое пейзаж как не то, что позаимвствовано у собственника земельного участка? Уверенность общества, которое основывает свое ргие на обладании, выразилась в бесконечных судебных процессах. Фотография превратила субъекта в объект, даже, так сказать, в объект музей: для того чтобы сделать первые фотопортреты (это было приблизительно в 1840 г.), надо было принуждать снимаемого субъекта подолгу позироваать под стеклянной крышей при ярком солнечном свете. Подобное становление объектом заставляло страдать как хирургическая операция. Потом изобрели прибор, называемый подголовником, что-то вроде протеза, невидимого для объектива, который поддерживал тело при переходе к неподвижности и удерживал его в этом состоянии. Подголовник был как бы подножьем статуи, в которую мне предстояло превратиться, корсетом моей воображаемой сущности.
Фотопортрет представляет собой закрытое силовое поле. На нем пересекаются, противостоят и деформируют друг друга четыре вида воображаемого. Находясь перед объективом, я одновременно являюсь тем, кем себя считаю, тем, кем я хотел бы, чтобы меня считали, тем, кем меня считает фотограф, и тем, кем он пользуется, чтобы проявить свое искусство. Странное, иначе говоря, действо: я непрестанно имитирую самого себя, и в силу этого каждый раз, когда я фотографируюсь (позволяю себя сфотографировать), меня неизменно посещает ощущение неаутентичности, временами даже поддельности, какое бывает при некоторых кошмарах. В плане воображения Фотография (та, которая соответствует моей интенции) представляет то довольно быстротечное мгновение, когда я, по правде говоря, не являюсь ни субъектом, ни объектом, точнее, я являюсь субъектом, который чувствует себя превращающимся в объект: в такие моменты переживаю микроопыт смерти (заключения в эки), становлюсь настоящим призраком. Фотографу это хорошо известно, и сам он боится смерти, в которую его жест меня погружает. Не было бы (забавнее судорожных попыток фотографов ь модель „живой“, если бы при этом она не становилась их пассивной жертвой, Ie plastron, по мнению Сада.
Жалкие потуги: меня усаживают перед мольбертом с кистями; меня выводят на улицу („на улице“ получается живее, чем „дома“), заставляют позировать на фоне лестницы, за моей спиной играет группа детей, на глаза попадается скамейка (какое везение!), и меня на нее усаживают. Все происходит так, о, сам охваченный ужасом, Фотограф веднт титаническую борьбу за то, чтобы Фотография стала Смертью.
Но, обращенный в неодушевленный предмет, я уже не борюсь. Я предчувствую, пробуждение от этого дурного сна будет еще болезненным: ибо мне неизвестно, что общество сделает с моим снимком, что оно на нем прочтет ( ведь есть столько способов прочтения одного того же лица); когда я обнаруживаю себя на снимке, я убеждаюсь, что стал Все-Образом, т.е. самой Смертью. Другие, Другой, лишают меня права на самого себя, они с ожесточением делают из меня объект, держат меня из милости в своем распоряжении, занесенным в картотеку, готовым к любым, самым утонченным трюкам. Однажды мой снимок сделал отличный фотограф:, мне казалось, что я читаю на нем скорбь от недавно понесенной утраты; на какое-то время эта фотография как бы возвратила меня себе. Но некоторое время спустя я обнаружил эту же самую фотографию на обложке одного пасквиля: благодаря хитрому приему, примененному при печати, у меня было ужасное, лишенное внутренней жизни лицо, зловещее и отталкивающее, как и тот образ, который авторы кни-ги хотели придать моему языку. („Частная жизнь“ есть не что иное, как та зона пространства и времени, где я не являюсь образом, предметом. Право быть субъектом — юридитическое право, которое я должен защищать.)
В конечном итоге того что я ищу в своей фотографии („интенция“, в соответствии с которой я ее разглядываю), есть Смерть, она является ее эйдосом. Так что единственная вещь, которую я люблю и воспринимаю как привычную, когда меня фотографируют, это, как ни странно, шум фотоаппаратата. На мой взгляд, орган Фотографа — не глаз, который ужасает меня, а палец. В моей любви к механическим шумам нечто сладострастное, как если бы во всей фотографии они были тем единственным, за что борется мое желание, как если бы своим коротким -пощелкиванием они разбивали смертоностное пространство Позы. В шуме времени для мест ничего печального: я люблю колокола, диковинные и обычные часы — и мне вспоминается что первоначальные компоненты фото вышли Мастерской краснодеревщика и лаборатории механики; на вид старые аппараты были настенные часы, и вероятно кто-то очень древний во мне еще слышит в фотокамере живой дерева.
Увы! многие фото при моем взгляде на них не подают признаков жизни. Но даже среди тех, которые в моих глазах обладают некоторым существованием, большинство вызывают во мне не Более чем общий, так сказать вежливый, интерес;
какой-либо punctum в них отсутствует: они нравятся или не нравятся мне без того, чтобы меня уколоть; studium полностью блокирует их, studium представляет собой весьма обширное поле апатич-ного желания, разнообразных интересов, непо-следовательного вкуса: я люблю / я не люблю, I like /I don’t. Studium относится к порядку to like, не to love, он мобилизует полужелание, полуволение; это тот же невыраженный, отполированный и безответственный интерес, что возникает в отношении людей, зрелищ, одежды, книг, которые считаются „на уровне“.
Выискивать studium значит фатально сталкиваться с интересами фотографа, входить с ними в созвучие, одобрять или не одобрять их, но всегда их понимать, обсуждать наедине с собой, ибо культура (к которой восходит studium) это контракт между творцами и потребителями.
Точно так же я люблю некоторые биографические особенности в жизни писателя, они восхищают меня наравне с фотографиями; я предложил назвать эти особенности „биографемами“; с Фотографией История поддерживает отношения того же рода, что биографёмы с биографией.
Первый человек, увидевший первую фотографию, если не считать Ньепса, который первый снимок сделал, должно быть счел, что это произведение живописи.
Фотографию навязчиво преследовал и продолжает преследовать фантом Живописи (Мэйплторп изображает ветку ириса, как это мог бы сделать восточный художник); копируя и оспаривая живопись, фото превратило ее в абсолютную, отеческую Инстанцию (Reference),
с если бы у ее истоков стояла Картина (в плане сценичекском это верно лишь отчасти, поскольку дера-обскура, которой пользовались живописцы явилась всего лишь одним из истоков Фотографии, а решающую роль здесь сыграло, вероятно открытие в области химии). На этой стадии исследования ничто в эйдетическом плане не отличает фотографию, какой бы реалистической она ни была, от живописи. Так называемая „живописность“ есть не более как утрированная форма того, чем Фото себя считает.
Мне, однако, представляется, что Фотография (касается с искусством не посредством живописи , а посредством Театра. У истоков Фото помещают Ньепса и Дагерра (даже если пори в какой-то мере узурпировал место первого так вот Дагерр, в период, когда он завладел изобреьением Ньепса, руководил театром на площади Шато (в районе нынешней площади Республики), в котором использовались световые эффекты.
Фотография представляется мне стоящей ближе всего к Театру благодаря уникальному передаточному механизму (возможно, кроме меня его никто не видит) — Смерти. Известно изначальное отношение театра к культу мертвых: первые актеры выделились из общины потому, что разыгрывали роли покойников; гримироваться значило маркировать свое тело одновременно как живое и как мертвое; по пояс выбеленные тела в тотемном театре, раскрашенное лицо актера китайского театра, грим на основе рисовой пасты в индийском Ката Кали, маска в японском театре Но. То же самое отношение я обнаруживаю в Фотографии. Это искусство, сколь бы ни исхитрялись сделать его живым (яростное желание „сделать живым“ есть не что иное, как мифическое отрицание страха перед смертью), сродни первобытному театру, Живой Картине, изображению неподвижного, загримированного лица, за которым угадывается мертвец.
< ... >
… Общество старается остепенить Фотографию, умерить безумие, которое постоянно грозит выплеснуться в лицо каждому, кто на нее смотрит. В своем распоряжении оно имеет для этого два средства. Первое состоит в превращении Фотографии в искусство. Другое средство образумить Фотографию — это сделать ее общераспространенной, стадной, банальной…
…………………………………………………………………….
Андрей Пашис
Аспекты рационального анализа композиции.
Что сибирский фотограф может почерпнуть для себя полезного из публикаций французского семиолога Ролана Барта.
Если хочешь прочитать хорошую книгу — напиши её.
Народная мудрость
Наша жизнь и совесть ведут свои игры и сражения, колеблясь между следованием прописям и отказом от них, причём отказ нередко способен доставить нам радость и успех, а следование прописям, при всём усердии и муках, с ним связанных, есть всего лишь робкое и тягостное приближение к идеальному образцу, начертанному на доске.
Герман Гессе,
„Письменность и письмена“ (1961)
Недавно опубликованная [1] и переизданная [2] книги Р. Барта содержат в себе крайне редко встречающиеся в искусствоведческой литературе труды, посвящённые философии и семиотике (науке о языке и знаках) фотографии. Р. Барт приводит в них ряд положений, практическое освоение которых позволяет расширить диапазон выразительных средств фотографии, по-новому создавать и воспринимать фотоизображения. Фотография, по мнению Р. Барта, доходит до зрителя посредством пяти функций:
1. Информировать, доносить этнологические знания об объекте.
2. Представлять (живописать). Причём фотография более тяготеет к остановленному театральному действию, чем к живописи.
3. Застигать врасплох, вызывать у зрителя скрытые в бессознательном чувства посредством провоцирующего фотографического шока или сюрприза, к которым относятся:
а) редкость фотографического объекта;
б) остановка движения, жеста в решающей фазе;
в) смелый трюк при съёмке;
г) технические ухищрения (мультиэкспозиция, оптические искажения, намеренное использование фотографических дефектов);
д) случайная находка;
е) различные эффекты, целью которых является достижение изумления в результате „неузнавания“ привычной действительности.
4. Означивать, разъяснять смысл отснятого события. Поскольку любое фото случайно, фотография не может означивать, нацеливаться на всеобщность иначе как надевая маску (наклеивая ярлык) на отснятое. Совершая это, фотограф формирует свой миф.
5. Вызывать ностальгию. Фотография, несущая в себе след остановленного времени, вызывает фантазматическое желание вернуться в прошлое или позволяет ясновидеть будущее.
Р. Барт выделяет два элемента — Studium и Punctum (подобно гармонии и контрапункту в музыке), диалогичность которых рождает интерес к Фотографии, чередование которых составляет сущность фотографического творчества.
< ... >
Первой частью очевидно является охват, протяженность поля, воспринимаемого мной вполне привычно в русле моего знания и культуры; это поле может быть более или менее стилизованным, более или менее состоявшимся в зависимости от умения и удачи фотографа, но оно во всех случаях отсылает к блоку классической информации: восстание, Никарагуа со всеми знаками того и другого (несчастные бойцы в гражданской одежде, улицы в руинах, трупы, страдания и глаза индейцев с тяжелыми веками). Тысячи фотографий сделаны в этом поле; в отношении их я могу, конечно, испытывать что-то вроде общего интереса; иногда они волнуют, но порожденная этим эмоция проходит через рациональное реле нравственной и политической культуры. Такие фото вызывают у меня обычный аффект, связанный с особого рода дрессировкой. Я не нахожу во французском языке слова, которое просто выражало бы этот вид человеческого интереса, но мне кажется, что нужное слово существует на латыни; это слово studium, которое значит прежде всего не „обучение“, а прилежание в чем-то, вкус к чему-то, что-то вроде общего усердия, немного суетливого, но лишенного особой остроты. Именно благодаря studium’y я интересуюсь многими фотоснимками -- потому ли, что воспринимаю их как политические свидетельства, потому ли, что дегустирую их как добротные исторические полотна; в этих фигурах, выражениях лица, жестах, декорациях и действиях я участвую как человек культуры (эта коннотация содержится в слове studium).
Вторая часть разбивает studium (или его прерывает). На этот раз не я отправляюсь на ее поиски (подобно тому, как поле studium’a покрывалось моим суверенным сознанием) — это она как стрела вылетает со сцены и пронзает меня. Существует слово для обозначения этой раны, укола, отметины, оставляемой острым инструментом; это слово тем более мне подходит, что отсылает к идее пунктуации и что фото, о которых идет речь, как бы отмечены, иногда даже кишат этими чувствительными точками; ими являются именно отметины и раны. Этот второй элемент, который расстраивает studium, я обозначил бы словом punctum, ибо оно значит в числе прочего: укус, дырочка, пятнышко, небольшой разрез, а также бросок игральных костей. Punctum в фотографии — это тот случай, который на меня нацеливается (но вместе с тем делает мне больно, ударяет меня).
(Барт Р. Camera Lucida. – М.: Ad Marginem, 1997.)
Сила желания придает punctum’y небанальную амбивалентность. Сначала утверждается, что punctum фотографии обнаруживается мгновенно, при первом же просмотре он как бы „выпрыгивает“ из фотографии навстречу взгляду. Потом (на примере фотографии семейства чернокожих американцев) выясняется, что punctum может быть обнаружен значительно позже, что он не исключает „латентного периода“. Бывает, что punctum остается виртуальным, так никогда и не будучи обнаруженным (у изображенного на одном из фотопортретов Мэйплторпа Боба Уилсона есть неустановленный punctum). Впрочем punctum’ом может оказаться все тело, бесконечное количество испускаемых им точек, как в Фотографии в Зимнем Саду, где тело матери-ребенка обретается — „on retrouve“, знаменитый прустовский термин — сразу, целиком, без какого-либо посредства культуры.
(Рыклин М. Роман с фотографией // Барт Р. Camera Lucida. – М.: Ad Marginem, 1997.)
< ... >
Studium — это старание, прилежание, усердие, следование унифицированным правилам композиционного построения фотографий, в процессе чего фотограф выступает как человек культуры. Studium — это контракт между творцами и потребителями искусства, который позволяет в той или иной степени декодировать произведение искусства. Studium — это знание плюс владение манерами, которые позволяют воссоединиться с фотографом, испытать намерения, которые обосновывают и одушевляют его практики, но испытать их как бы наоборот, с точки зрения зрителя. Studium, владение фотографической культурой, позволяет зрителю вычитывать в Фотографии мифы фотографа. Studium составляет консервативную память фотографирующего человечества, поле его культурных интересов. Studium — это среда, в которой возникают произведения искусства, но также и многое другое помимо произведений искусства.
Punctum — это содержащиеся в фотографии „метки“, обозначающие конфликт и указывающие пути к разрешению конфликта. Punctum — это антитеза Studium,а, то, что его прерывает или разбивает. „Punctum — это то, что как стрела вылетает со сцены и пронзает меня“. Кроме того в книге приведены следующие образные определения Punctum,а:
-рана;
-укол;
-отметина;
-укус;
-дырочка;
-пятнышко;
-точка;
-небольшой разрез;
-бросок игральных костей;
-»очко" в карточной игре;
-смятение;
-непроизвольные жесты;
-редкие человеческие качества (скорбь, экстаз, агрессивность);
-медлящая молния;
-мгновение, миг;
-неизбежность и мгновенность наносимого укола;
-неотфильтрованные культурой спонтанные и незакодированные точки, атакующие глаз;
-слепое пятно на сетчатке;
-аффект, не поддающийся языку логики;
-шероховатости, которые выдают в концерте его репетицию;
-недосказанность, которая отличает эротическое фото от порнографического;
-зигзаг, рассекающий поле культурных интересов;
-остановленное время, коллапс времени в фотографии.
Фотографии, созданные только с помощью Studium,а Барт называет унарными, гомогенными. Такие фотографии качественно и «культурно» переносят реальность на фотобумагу, изображение на них полностью совпадает с референтом, объектом. Это может быть банальный портрет, банальный репортаж, реклама, порнография. Когда фотография содержит Punctum,ы (например, в виде характерных признаков времени, деталей именно этой, конкретной обстановки, характерных примет именно этой личности), они, совершая виртуальную экспансию, заполняют собой всё пространство фотографии, вызывая тем самым «малое потрясение», Satori, как в трёхстрочных японских стихах хокку. Это позволяет зрителю расковать взгляд от прошлых наслоений, вернуть ему непосредственность, на мгновение почувствовать себя ребёнком. Воздействие Punctum,а может быть мгновенно как укол, а может тянуться после просмотра фотографии в виде шлейфа с запозданием, латентным периодом.
Этот шлейф, «послевкусие» составляет то, что приводит фотографию в движение внутри зрителя. Персональный невроз приводит к тому, что каждый зритель вне логики, на аффективном уровне выбирает из фотографии свой собственный набор Punctum,ов, который является «искрой зажигания» механизма воображения зрителя. Восприятие фотографии по этому механизму проходит через три стадии:
1. Реальное созерцание фотографической эманации объекта. Неоспоримое свидетельство «ЭТО ТАМ БЫЛО», которое даёт фотография, является той уникальной сутью этого искусства, ноэмой фотографии.
2. Трансформация изображения объекта в образ, воображение объекта.
3. Трансформация образа объекта в бессознательные символы объекта, «сокровенные знания», которые составляют сущность эстетического переживания зрителя. Лев Лосев сказал по этому поводу: «Поэзия — это не водка, — это воспоминание о водке».
Особенность нашего времени состоит в том, что Монстр Фотографии, распространившись максимально широко под видом иллюстрирования мира человеческих желаний и конфликтов, в той или иной степени дереализует (виртуализует) этот мир, переводя многие социальные и личностные отношения в сферу образов, изображений. «Новый мир — это старый мир, поглощённый средствами массовой коммуникации» (Маршал Мак-Люэн). Фотографии учат людей нового мира «одиночеству сообща».
Фотографы в этом мире расширяют наши представления о том, что достойно быть замеченным и за чем мы вправе наблюдать. Поэтому главный критерий мастерства фотографа — наиболее успешно отлавливать Punctum,ы из обтекающих его событий. «Любители» и «профессионалы» находятся здесь в равных условиях, поскольку их по-настоящему волнующие зрителя фотографии представляют собой не синтетический продукт, полностью переваренный самим его изготовителем, а полуфабрикат, дающий публике «знаки поэзии, а не саму поэзию». По мнению Р. Барта, главная задача фотографа — максимально разоблачить «игру означающих» как «свободный ход» деталей механизма произведения, «трепет и дифракцию смыслов» . Фотография при этом не должна терять «возмутительности сырого факта», то есть фотография должна передавать не восхищение красотой, а саму красоту, не возмущение ужасным, а сам ужас, не одобрение радости, а саму радость.
Ролан Барт приводит развёрнутый способ классификации уровня творческого мастерства в работе со знаками:
1. «Скриптор» — «переписчик», создатель фотографий, работающий по готовым ранее отработанным рецептам, предписаниям, руководствам.
2. «Компилятор» — использует наиболее удачные фрагменты ранее отработанных методов творчества, не добавляя ничего от себя.
3. «Комментатор» — перерабатывает, проясняет полученные другими приёмы и методы творчества.
4. «Актор» — использует в творчестве собственные идеи, наработки, опираясь на авторитеты в культуре.
В нашей традиционной классификации «скриптора», «компилятора» и «комментатора» можно назвать «любителями», «актора» — «профессионалом».
По словам Р. Барта в творчестве «необходимо овладеть опытом разучиваться и забывать, не имея при этом никакой власти, немного знания, толику мудрости и как можно больше ароматной сочности».
© 1998 Андрей Пашис
http://fotograf.ru/camera_lucida
…………………………………………………………………………………
[1] Ролан Барт. Camera lucida. Комментарий к фотографии. М.: Ad Marginem, 1997, 224 с. [2] Ролан Барт. Избранные работы: Семиотика: Поэтика. М.: Прогресс, 1989, 616 с.