красотища! и описываешь очень хорошо! прямо вовлекаюсь, читая!
я вот тоже хочу как-нибудь съездить в америку, да пока что английский хромает. :)

Понравилось? Приятно слышать. Вот еще отрывок:

Times Square. Таймс-Сквер считается не только центром Манхэттена, но и театральной жизни Нью-Йорка, ведь вокруг этого места расположено несколько десятков театров, варьете и кабаре. Неслабый здесь и уличный театр, ведь тут сосредоточено, наверное, наибольшее в мире число камер и объективов на квадратный метр.
[400x229]
Без преувеличения можно сказать, что все приезжающие в город туристы (по крайней мере те, кто по первому разу) прежде всего бегут на Таймс-Сквер — запечатлеть это, поистине, магическое для современного массмедийного сознания место. Стоит вам даже просто встать на островке безопасности и закричать петухом — будьте уверены, вас сфотографирует большее количество людей, чем за всю предшествовавшую жизнь! Поэтому не удивительно, что на этом месте практически круглосуточно идут самые разные перформансы, причем не всегда — сугубо развлекательного характера.

Подходя к этой самой середке, если можно так сказать, Большого Яблока — как именуется Нью-Йорк в рекламных проспектах, — я, еще издали, услышал крайне разухабистый речитатив под барабанный бой, перекрывавший сигналы такси и вой безумно многочисленных в этом городе полицейских сирен. Перед легендарным билдингом Таймс-Тауэр, который также известен как One Times Square (Таймс Сквер, дом номер один), собралась плотная толпа, взявшая в полукольцо импровизированную сцену с какими-то, как мне показалось рэпперами. Однако, подойдя ближе, я понял, что народ заводят вовсе не рэпперы, а некие религиозные проповедники.

Это были высокие, стройные, плотносбитые молодые негроиды, человек восемь, все в черных кожаных куртках и таких же штанах. У каждого из них на голове была провязана крайне эффектно выглядевшая огромная белая чалма, с болтавшимся на ветру полуметровым свободным концом. Все они были вооружены барабанами разных калибров, в которые нещадно колотили, но не на-авось, а очень грамотно, четко выдерживая ритмы и паузы, перекликаясь друг с другом или одновременно заряжая какую-нибудь дробь. А впереди стоял самый высокий, самый красивый блэк, тоже весь в коже и черной чалме, с микрофоном в одной руке и стальной штангой в другой. Он обращался к народу, одновременно делая картинные пируэты и прямо-таки боевые стойки, а драм-секция следовала его дирижуре. Время от времени черночаломный и вся группа поддержки действовали совершенно синхронно, порой — врозь, но абсолютно сыгранно, как в кунфушном сете: выпад-удар-разворот-маваши, ну и так далее. Порой вся команда подхватывала с земли длинные палки, и тогда весь ритуал начинал напоминать по своей картинно-милитаристской выдрессированности лучшие образцы караульных разводок перед дворцами монархов и мавзолеями вождей.

Собственно, сам текст речитатива был примерно таким, что мир погряз в грехе, точнее — белые шибко вознеслись и вообще не рефлексируют проблем черного человека, погруженного под спуд эксплуатации и намеренно удерживаемого во мраке фундаментальной непросвещенности по поводу того, кто кому на самом деле что должен. В общем, wake up, stand up! На самом деле — все бараны, и только пять процентов популяции — типа тех, кто с палками — ясно осознают пропорции подлинной гуманитарной катастрофы, захлестнувшей общество процветания:

— Братья, откройте ваши уши и услышьте глас божий, зовущий к единству угнетенных! Файв персэнт! Йеа!
— Йеа! — восторженно вторила толпа, среди которой, как и в сабвее, процентов двадцать были представители расы эксплуататоров.

Вероятно, меня, протиснувшегося со своей камерой в первый ряд, тоже однозначно принимали за праздного ублюдка, которого нельзя прогнать с перформанса только потому, что за спинами зрителей постепенно образовывалось еще одно полукольцо из людей в черной униформе — полицейской. Прошло, наверное, с полчаса, пока я, наконец, вспомнил, что мне нужно поесть, а кроме того — позвонить Алексу. Я выбрался из сильно возросшей за это время толпы и отправился в ближайший ресторанчик, тут же на Таймс-Сквер, а за спиной все продолжал звучать голос черного гуру под военизированные ритмы тамтамов.
[400x263]

очень здорово! и с иллюстрациями! я так очень люблю. а то, знаешь, не хватает хорошего гладкого слога, особенно в интернет-пространстве. а у тебя всё как раз "гладко и сладко". такое приятно читать. я когда первый отрывок прочитала, подумала "как опытный писатель или хороший журналист". журналисты тоже далеко не все хорошо пишут, некоторых читать тошно! но уж если журналисты пишут как попало, что ожидать от молодёжи, воспитанной на "преведах". а вот потом посмотрела личные твои данные, а там и написано, мол журналист :)
ты давно был в Америке?
вот друзья, которые там были, тоже кое-что рассказывали. в основном о своих там приключениях. тоже немало интерессные истории. то что ты пишешь хорошо подошло бы для какого-нибудь журнала, или даже альманаха, так как журналы, кажется, такие большие статьи не размещают.
спрошу сейчас: приятели (которые побывали в Америке), говорят, что не обязательно очень хорошо знать английский, потому как быстро научаешся в естественной среде. я, в общем-то, охотно в это верю, но просто хотелось бы уточнить. :)
довольно эмоционально для статьи. сейчас такое очень любят :)
ты сам-то, что думаешь обо всех этих "эксплуататорах", "потребительской нации", о том, что Америка, на самом деле, страна очень несвободных людей?
я вот, честно скажу, полагаю всё это по большей части бредом, хотя, я там и не была.
но с другой стороны, есть вещи, которые сами по себе слишком похожи на политический миф, чтобы в них верить, и тогда необязательно проверять всё воочию.

В парикмахерской. Сабу считает, что я — "pussy-wheаp". Это можно перевести как "пиздострадалец". Тем самым он, вероятно, намекает на наши отношения с Джулией, а ведь при этом сам положил на нее глаз! Его прихваты меня все больше вздрючивали. Я пытался его пасти и он, конечно же, сек это. Откуда же иначе это "пусси-уип"? Джулии, конечно, нравилась эта интрига вокруг нее двух крейзи: русский и африканец пытаются наперегонки очеровать изысканное итальянское сердце! Я понял, что Сабу серьезно клюнул на удочку ее флирта после того, как он удлиннил свою короткую стрижку двумя дюжинами косичек на ямайский манер. Для такого бродяги, как Сабу, отдать двадцать баксов за подобную ерунду — признак серьезного психического расстройства.
[300x249]
— Владимир, пойдем сегодня Вечером поболтаться в Гарлем? И возьми с собой магнитофон. Ты же хотел интервьюировать наших людей?

Мы вышли из сабвея недалеко от "Аполло", но Сабу, к моему удивлению, отправился в совершенно противоположную от театра сторону.

— Это мы куда?
— Здесь рядом, мне нужно зайти в парикмахерскую.

Мы неспешно идет по широкой, залитой огнями 125-й улице. Нас окрукжает вечерняя толпа, вокруг — ни одного белого лица. Интересно, представляю я себе, похоже ли это на какой-нибудь африканский город? Вероятно, все же, нет. Это Амерника. Америка на сто процентов: черная Америка. Вдруг, у автобусной остановки я вижу — словно запредельный глюк — совершенно белого мистера в строгом темном костюме, белой рубашке с галстуком, в руке — кейс. Интетесно, что он здесь забыл?

— Сабу, ты видишь этого белого? Не думаю, что это турист или провинциал, заблудившийся в лабиринтах Манхэттена.
— Конечно нет! Это — яппи, приехавший сюда, после работы, за кокаином.
— Что же он не на машине?
— А черт его знает! Может быть, он оставляет машину не в Манхэттене, чтобы не платить денег за туннель, или же работает где-нибудь неподалеку.
— Стало быть, белые тоже работают в Гарлеме?
— Случается. Почему нет?

Сабу смеется, думая, видимо: "Какие же наивные эти русские! Или у них что-то свое на уме?" Я не пытаюсь его в этом разубедить. Я знаю, что Сабу любит естественность, а естественность всегда граничит с наивностью, не так ли? Мы заходим в какой-то подъезд, поднимаемся на второй этаж. Это и есть парикмахерская. Довольно вместительное помещение, вдоль обеих стен — зеркала с креслами. Вокруг — одни женщины (черные, разумеется) и дети разных возрастов, все — девочки. Ху из ху — так сразу и не поймешь. Такое ощущение, что все здесь как у себя дома и общаются просто как родственники: треплются, пьют кофе, слушают радио, завиваются, переходят с места на место. Курят, правда, на лестничной площадке. Естественно, что общее внимание — стоило нам лишь переступить порог — обращается на нас. Сабу, словно на правах ближайшего родственника, моментально включается в ситуацию, — хотя, могу предположить, что до этого момента он никого из присутствующих и в глаза-то не видел! Думаю, что это так, поскольку его сразу попросили внести свое имя в список очереди. Значит — не знали, как его зовут? Но это — совсем не проблема для выражения чувств самой тесной солидарности.

— Хей, а это кто с тобой?
— Это мой друг, журналист из России. Он будет брать у вас интервью!

Черные дамы усиленно замахали руками, словно отгоняя опасных насекомых:

— Оу, чтобы нас доставали из Си-Ай-Эй? No, thanks!
— Посслушайте же, вы! Ведь он берет интервью для России, а не для Си-Ай-Эй!
— А откуда нам знать, что это не попадет в руки к этим эсхоулам?

Сабу подмигивает мне: мол, Владимир, куй железо!.. Пока суть да дело, выясняется, что если Сабу хочет иметь чудесные ямайские косички, то ему нужно сгонять за ними в магазин. Это рядом. Через десять минут Сабу снова в парикмахерской. Между тем, я замечаю, что здесь вообще никто реально не стрижется. Единственной профессиональной операцией, которой занимался персонал заведения, было как раз удлиннение естественных еолос клиентов за счет покупных волос и свивание их в косички разной длины и толщины. Сабу занял свое место в свободном кресле, и операция по ббретению "причяески силы" началась. Ему явно доставляло удовольствие, как толстая шоколадная мама, едва говорившая по-английски (и снова Сенегал!), занималась его волосами, вплетая в них вместе с косами из целлофанового пакета и часть своей африканской колдовской энергии.

Я, конечно, пытался раскрутить дам на интервью, но они все напрочь отказались записывать что-либо на магнитофон. Из реального страха, кокетства ли — не знаю. Наконец, одна все же разговорилась. (проверив, правда, предварительно, что магнитофон включен):

— Белые, конечно, нас не любят. Не все, но многие. Попробуй кто-нибудь из нас придти, скажем, на Хауард-Бич — нас же там массакрируют! Наши люди — совсем другое дело. Вот вы, к примеру, пришли к нам в Гарлем, и смотрите, как дружественно к Вам все относятся!

Ситуацию с записью интервью, которую я хотел непременно получить, спас Джонни, неожиданно появившийся в парикмахерской. Он вошел, бодрый и сияющий, вместе с маленькой девочкой, то и дело пускавшейся впляс. Джонни — пуэрториканец, пляшущая девочка — его дочь, а жена как раз работает одной из парикмахерш. Его неприкрытый энтузиазм явно проинвольтировал всех присутствующих очень позитивным образом.

— Джонни, у нас тут в гостях русский журналист, дай ему интервью!
— Джонни, не давай, он — шпион из КГБ, а этот вот, в кресле — его сообщник!

Джонни смеется:

— Если он против Си-Ай-Эй, то это как раз то, что мне нужно! Эй, давай сюда свой микрофон, я собираюсь что-то сказать!

Джонни выступал как профессиональный оратор где-нибудь на теледебатах, артистически имитируя ясность мысли, прямоту воли и чувство уверенности в собственной правоте.

— Кто правит Америкой? — риторически вопрошал он, и сам себе отвечал (не забывая, правда, при этом мельком оглянуть своих восторженных слушательниц). — Америкой правит мафия, которой служат продажные политики. Деньги здесь решают все.
— Ну а есть ли в Америке какие-либо силы, — спрашиваю я, — не поддающиеся тотальной коррупции?— Конечно, такие силы есть. Это — армия! Я считаю, что спасение Америки — в армии. Если военные придут к власти, они смогут уничтожить мафию, а вместе с ней — и продажных политиков. Это — мое мнение, но оно — правильное!

Джонни триумфально оглядывает затаившую дыхание аудиторию и продолжает:

— Военные получают свою зарплату от государства, и поэтому они заинтересованы в общественном порядке. Мафия — крадет деньги у государства, и поэтому хочет сделать его еще более слабым. Почему в Америке так много несправедливости? Потому что власть политиков держится на мафии, на краденых деньгах! У кого есть деньги — тот не думает о справедливости. О справедливости думает тот, у кого денег нет. Посмотри на эту девочку!

Джонни указывает, улыбаясь, на совсем еще юную африканочку, заплетающую косы очередной посетительнице.

— Посмотри на эту девочку, ты видишь — у нее розовые волосы. Почему у нее розовые волосы? У нее розовые волосы, потому что у нее нет денег!

Джонни и все его слушательницы разом разражаются бешеным хохотом. Хохочет африканочка с розовыми волосами, хохочет Сабу, хохочу и я. Джонни, тем временем, собирается уходить:

— Если у тебя будут еще какие-то вопросы, приходи снова. Меня можешь всегда найти здесь.

Он всем подмигивает, крепко жмет мне руку.

— Бай, Владимир, nice to meet you.
— Nice to meet you, Johnny, take care!

В принципе, мне тоже было бы пора. У Сабу не заплетено еще и половины всех косичек, а я обещал встретить Джулию после студии.

— Сабу, мне надо идти.
— Хей, Владимир, нас ведь еще ждут сегодня ночью другие места и люди. Ты спешишь увидеть Джулию? Пусть она делает свои дела!

Хей, Сабу, откуда-то ты все знаешь? Anyway, I have to go.

— Извини, Сабу, но у меня — дела. Меня будут ждать.

Я не уточняю, куда иду, но он, конечно, все понимает. Я прощаюсь с дамами, благодарю их за радушие. Они улыбаются:

— Thank you, you are very nice!
— Владимир, будь осторожен на улице, — бросает мне вслед Сабу.
— I will! — отвечаю я и ныряю в темноту гарлемской ночи.

И чувствую, как мне во вслед несется невысказанная телепатема: "Pussy-wheаp..." Сам такой!

[300x89]

Впервые заметил, какое очарование появилось в старых снимках, снятых на плёнку типа "Свемы". Раньше её пастельная блёклая матовость меня раздражала, хотелось чётких, высококонтрастных снимков. А теперь они смотрятся с ностальгическим умилением. Признак эпохи.