ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ЭКС-ГИТАРИСТА ГРУППЫ “ИНСТИТУТ КОСМЕТИКИ”
11-08-2003 17:18
к комментариям - к полной версии
- понравилось!
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ЭКС-ГИТАРИСТА ГРУППЫ “ИНСТИТУТ КОСМЕТИКИ”
Анри Гейзер-Оваптаера.
ЧАСТЬ I
“Путаясь в соплях, вошёл мальчик..."
И. Ильф.
“На дворе весна, а на душе гадко. Ну, чем им водка не угодила? А портвейн?! Нет, Миша, не с того надо было начинать, сначала душу, душу насытить надо!”. Так я примерно думал, идя на "стрелку" с Дядей Сэмом, моим лепшим корешом, а по совместительству гениальным клавишником и аранжировщиком. “Приколись, чувак, – пророкотал он в трубку приятным козлетончиком, – чуваки собрались нью-вэйв играть, прикинь, в совдепии, представляешь?”
Я не представлял.
База располагалась в здании вокзала станции Люберцы-1 (ныне не существующем). Флакон “Золотой осени” приятно оттягивал карман.
Старенькие ламповые усилки УМ-50 на меня, уже поработавшего в кабаках на “Регентах”, впечатления не произвели, но вот паренёк, оравший что-то фальцетом в микрофон… Представьте себе Джонни Деппа с глазами Лаймы Вайкуле… Нет, не то. Лучше представьте Лайму Вайкуле с глазами Джонни Деппа… Нет, опять не то. У него были необыкновенные глаза, они переливались от ярко-зелёного до тёмно-карего и светились, как у вурдалака! А что это был за голос! Если сложить голоса Вайкуле, Анни Вески и Розы Рымбаевой… В общем, Пенкин бы умер от зависти.
Я покосился на Сэма, его тоже пробрало. Коллективчик этот носил громкое название “Металлолом”.
ГЛАВА 1. МЕФОДИЙ
Итак, вся эта команда обзывалась “Металлоломом”, что и было написано на рубахе солиста корявыми печатными буквами.
Чёрная бездна неба сияет тусклостью звёзд,
Луна – кусок белого хлеба – шлюхой выходит на мост.
Дать бы сейчас ей по роже, чтоб брызнула кровь рекой!
Но лилиям прясть негоже, наш промысел не разбой.
Тихо плывут под ногами – остановись, не ворчи –
Каким-то крутым растафари метнутые с чувством харчи.
Ещё один день закончен и вычеркнут он навсегда…
К нам не вернутся больше бессмысленные года.
Декадентствующий вокалист спрыгнул со сцены и подошёл к нам. “Мефодий Порочный” – сказал он весело. “Золотая осень” быстро насытила душу, и я попросил Мефодия посвятить нас поглубже в воды нью-вэйва. “Депеш Мод, Брайн Ферри, Майкл Джексон, Бой Джорж – вот наши кумиры, на кого мы должны равняться” – заключил он. “А скажите, господин Порченый, вам диско нравится?” – спросила девчонка с начёсанными рыжими волосами. “Вы неправильно произносите мой псевдоним, – веско сказал Мефодий, – не "Порченый", а "Порочный", про диско говорить не хочу, потому что это …!” С таким не поспоришь, подумал я. Мы все ему мысленно зааплодировали.
ГЛАВА 2. ДЯДЯ СЭМ
По дороге домой я спросил у Сэма: “Ты не боишься?” “Кто не рискует, тот не пьёт шампанское!” “Да, кто не пьёт шампанское, тот не рискует” – подумал я. То, в чём нам предстояло вариться, был чистой воды андеграунд, а это, как известно, было занятие рискованное, что-то вроде диссидентства, только музыкального. Ведь в то время на советской эстраде царила азербайджанско-чукотская мафия во главе с Бюльбюль-Оглы и Кола Бельды с примкнувшим к ним Раймондом Паулсом. Всякая попытка исполнять альтернативную музыку пресекалась на корню соответствующими органами. Как говорил великий сатирик Аркадий Райкин: ''эпоха была гнусная, и атмосфера была мерзопакостная''. Система загнивала и начинала смердеть. Срочно требовалось вливание свежей крови, и мы готовы были её дать. А ночью мне приснился Бюльбюль-Оглы в макияже, он погрозил пальцем и сказал с прибалтийским акцентом: “Вам надо исполнять песни о народах крайнего севера, про чукчу в чуме”. Я проснулся в холодном поту.
СЭМ II
“У меня есть кое-какая идея, – сказал на следующий день Сэм, – надо написать в Штаты Дэвиду Боуи и попросить фирменный аппарат, пусть пришлёт до востребования, а там разберёмся”. “Да, разберутся, – добавил басист Дуйсбург, – года на три в Соловки к Иммануилу Канту”. Перспектива сделаться наперсником Канта не улыбалась никому. “А может, стоит позвонить Пьехе?”, – уж лучше бы я этого не говорил… “Предатель, малай*, масон**! – посыпались со всех сторон обвинения, – захотел продаться в совдеп?!” Я не хотел.
*лох
**жидомасон
Чтобы как-то загладить свою вину, я сгонял в магазин. “Имбирная”, портвейн и пиво несколько разрядили обстановку. “А может прикинуться шлангами и податься в местный рок-клуб?” – барабанщик Фишман был, наверное, самым умным из нас и поэтому всегда выглядел дураком. “Мы же не рок-музыка, - возразил он, - а ''нью-вэйв''!”. “Недаром в народе говорят, что барабанщикам мозги не нужны”, - съязвил Сэм. Дэвид Боуи смотрел на нас с экрана видака своими разноцветными глазами, и, казалось, одобрительно улыбался.
ГЛАВА 3. РАМЕНСКИЙ РОК-КЛУБ
На почве всеобщего отрезвления рок-клубы плодились, как грибы после дождя. Для неискушённого слушателя нью-вэйв мог сойти за рок-н-ролл, а рок-н-ролл за нью-вэйв.
Надо заметить, что имидж группы менялся на глазах. На сцене только я стоял в смокинге и бабочке (по старой кабацкой привычке), Фишман задрапировался в волейбольную сетку, Сэм напялил старенький плащ и фетровую шляпу а-ля Крюгер, Дуйсбург вырядился в новенький камуфляж. Но круче всех, конечно, был прикинут Мефодий: его ноги, обтянутые леопардовыми лосинами, были обуты в высокие армейские ботинки, а обильный грим и макияж делали похожим на актёра кабуки. Естественно, при таком имидже ни о каком металлоломе не могло быть и речи. Название “Институт косметики” лучше всего подходило по общей стилистике команды, хотя специально этими вопросами никто не занимался. Я не думаю, что именно мы первые из московских команд стали использовать макияж и шоумена (о нём ниже), просто в среде рокеров это не было тогда принято.
ГЛАВА 4. ГАРРИ СМИТ
“Испортил песню, дурак!”
М. Горький
Так как каждый исполнитель на сцене привязан к конкретному инструменту или микрофону, то достичь высокой динамики сценического действия крайне сложно. Вот тут-то и появляется шоумен. Личность Гарри Смита производит неизгладимое впечатление с первого взгляда. Наверное, дело в том, что зубы у него росли не как у всех людей – подряд, а «через один». Как правило, он и открывал выступление. В стильных очках, цивильном костюме-тройке, широченном галстуке а-ля 50-е, но почему-то в выпущенной до колен рубахе, – он моментально достигал нужного эффекта. Не дав ему сказать ни слова, на сцену влетал Мефодий и исполнял первую песню:
Люди, закрыв глаза, видят десятый сон,
В небе ночном Луна звёзды кладёт на кон –
Снова к утру их в “преф” проиграет.
К Мишке на Лермонтовку ехать, пожалуй, в лом,
Лучше на Гоголевский – можно дойти пешком –
Александр Сергеевич с постамента слезает.
В фонтане холодном он быстро войдёт в свой раж,
Захочет в химчистку сдать бронзовый старый плащ,
Следы голубей не сойдут за новинку.
Трудно взирать целый день свысока на мир,
Если ты для него больше уж не кумир, -
Александр Сергеевич чистит ботинки.
Жива наша “Пушка”!
Значит, живёт поколение новых людей.
Жива наша старушка!
Долго мы будем ходить, как паломники к ней.
На площади этой стоит сотню лет поэт,
Пипл по-прежнему отсюда спешит на флэт,
Купидон суетится здесь для забавы.
Дамы, мсье меж собою общаются,
У его ног постоянно встречаются,
Меняется пипл – не меняются нравы.
PLAY
Вот эту-то песенку реакционная советская пресса окрестила “гимном фашистов-гомосексуалистов” и требовала ''к ответу фашиствующих педерастов!''. Но мы-то были не фашисты и даже не гомосексуалисты, а просто хотели сделать мир добрее, пробудить людей от одурманивающего стадного чувства.
К следующей песенке Смит переодевался и выходил в стилизованной под униформу малиновой кофте с огромными эполетами, как у генералов Наполеоновской армии в картинах Бондарчука. На голове у него была милицейская фуражка. “Я маршал Смит, я знаменит!” – кричал он в микрофон. Заиграли вторую песенку, во время которой ''маршал Смит'' поливал стоящих на сцене, а также сидящих в первых рядах водичкой из клизмы.
Ливень льёт, и в лужах пузырится вода.
Я в этот вечер счастлив, как никогда.
Огнями играет Ночная Страна,
В неё влюблён я без ума.
Я в этот вечер счастлив, как никогда!
Краски дня скрывает чёрный плащ темноты.
Царствуют в этой стране Бегемоты-коты.
Накрашенные лица мелькают там и тут,
Дяди суровые порядок стерегут.
Я в этот вечер счастлив, как никогда!
Надо сказать, что в лирике Мефодий был особенно силён. Когда заиграли следующую вещь, произошло то, чего никто не ожидал. Из зала на сцену, покачивая бёдрами, поднялась девица и, исполнив жигу топ-лесс, стала сладострастно мастурбировать под музыку. Конечно, до Мадонны ей было далеко, а я так вообще видел только жилистую спину и бритый затылок, но, судя по реакции зала, был полный фурор! Ведь они-то думали, что всё это подстроено заранее, ан нет, – "есть женщины в русских селениях, их бабами нежно зовут, слона на скаку остановят и хобот ему оторвут!" (Это я так, к слову). От неожиданности Фишман выронил барабанную палочку, но Гарри Смит не растерялся и начал быстро стягивать с себя кальсоны.
Что тут началось! Два дюжих дружинника скрутили "стриптизёршу", и я её больше никогда не видел. Гарри Смит дрался, как лев. Лягнув старшину пяткой в лоб, он попытался бежать, но так как был уже в одном ботинке и полуспущенных кальсонах, сделать это ему не удалось. Выбежав с чёрного хода, мы с Дядей Сэмом долго кружили дворами, пока не заблудились в какой-то лесополосе. Вдруг из-за куста вышел огромный мужик в тулупе и лохматой волчьей шапке. “Далеко ли до хутора, любезный?” – спросил его Сэм. Странный мужик молчал, и только глаза его горели в ночи зелёным огнём. “Оборотень!” – подумал я. “Сукин кот!” – отчаянно крикнул Сэм. Мужик замотал головой, как бы отвергая ругательство, одним прыжком подскочил к Сэму и начал его душить. “Сделай же что-нибудь, Инспектор, это ведь твой сон!” – прохрипел Сэм.
Очнулся я в медвытрезвителе, а на соседней койке метался и стонал Дядя Сэм. Наверное, ему снился нехороший сон.
ЧАСТЬ II
ГЛАВА 1. В ПОИСКАХ СОБСТВЕННОГО “Я”
А был ли мальчик-то?
М. Горький.
В народе нас любили и ласково называли "косметичкой". Как-то по весне к нам на вокзал заехал Женя Хавтан со своей новой вокалисткой Ивоной Андерс. Барбара Стрейзанд по сравнению с ней показалась бы просто курносой куколкой, но в умении держаться Ивке не откажешь. Я налил ей полстакана вина и спросил: “Хватит?” “Ты что, краёв не видишь?” – визгливо крикнула она. “Стакан край покажет”, - философски заметил Дуйсбург. “Придурковатостью уже никого не удивишь, – заметил Хавтан, – битники 60-х – вот наш идеал, – продолжал он, – стиляги, пижоны, брюки-дудочки, кок и т. п. Мы одеваемся в комиссионных магазинах. Вот недавно накупили кучу старья, я такой фрак отхватил – закачаешься!”
“Что это за псевдоним такой – "Андерс"?” – спросил я у Ивоны. “Какой псевдоним?! – возмутилась она, – могу паспорт показать!”. Паспорт, как выяснилось позднее, был поддельный, а её настоящее имя было Жанна Агузарова.
В это же время мы познакомились с двумя панками – Скайлом и Камикадзе. Скайл, хотя сам и был лысый от природы, о чём говорило его прозвище, научился профессионально выстригать и начёсывать ''ирокеза'', а первым клиентом стал его однокашник и собутыльник Вася Клюев, прозванный Камикадзе. Одевались они крайне просто – ватник или старая ''дембельская'' шинель без нашивок, ботиночки на босу ногу.
Как-то утречком возле Преображенского кладбища их остановил милицейский патруль. “Что это за ''батька Махно'' такой? Щас, если не покажете паспорта, заберём за бродяжничество к ядреной матери!” – заорал старшой. “Ребята, он не по злобе”, – Скайл, он же Роман Розенберг, проходивший в оперативных сводках как идеолог перовских панков, подал мятую ксиву. “Я щас покажу ''не по злобе'' – кипятился старшина, – вот я тебя за хохол!” – он был не местный. Перемахнуть кладбищенскую ограду было делом одной секунды. Устраивать погоню на святом месте блюстители порядка не решились. “Кажется, пронесло”, – выдохнул Скайл. “И меня тоже”, – сострил Камикадзе.
В общем, жизнь у ребят была трудная. Если где-то грабили ларёк или палатку, то милиция сразу решала: это панки сделали – и тащила их в каталажку, или кому-нибудь ночью поставили "фонарь" под глазом: это панки сделали – и гопники дружно шли метелить несчастных панков. Но ребята не падали духом, исполняли музыку в стиле "панк".
На одном из выступлений, надув несколько презервативов, они бросали их в зал и кричали в микрофон: “Шарики! Кому шарики?”. Концерт, естественно, прикрыли.
ГЛАВА 2. НАЧАЛО КОНЦА
Шатание и брожение не обошли и нашу группу. Как-то собравшись у Сэма, мы обсуждали творческие проблемы. “Педерастический имидж надо менять! – заявил Мефодий, – нас и так уже неизвестно за кого принимают!” И тут же предложил следующий текст:
Льстить мы вам не будем, ведь мы интеллигенты,
Мы энтузиасты до мозга костей.
Клевещите, черти, что мы импотенты,
Так как мы обходимся без женских идей.
Ведь половое равенство – это миф!
Нас презирают рокеры вне моды,
Каждый из нас годится в отцы.
Может, смерть близко – каприз природы,
Мы будем называться "нью-мертвецы"!
Ведь половое равенство – это миф!
"Жабы" не выносят слишком завернутых,
Но им охота и рыбку съесть.
Несколько припевов, лихо загнутых –
И вот нас приглашают попить и поесть!
Ведь половое равенство – это миф!
“Хватит слащавой лирики, – продолжал он, – кожа, фуз, металл – вот наше новое лицо!”. “И хорошо забытое старое”, – подумал я.
Тут вмешался Смит: “Я ведь тоже поэт, - поведал он, - вот, послушайте:
В лесу раздавался топор дровосека –
Лесник топором отгонял гомосека”.
“Так это же Некрасов! – перебил его Мефодий, – только нужно как-то обыграть этот образ:
Мороз ударил в лоб мне своей когтистой лапой.
Ты по плечу мне хлопни – не будь, друг милый, тряпкой!
И подотри мокроты ты носовым платком,
Зачем нужны нам роты? Так хорошо вдвоём”.
“Хорошо бы спеть о большой и чистой любви, – предложил я, – народ это любит”. Мефодий заперся в туалете с карандашом и бумажкой, а минут через десять прочитал следующий текст:
Я знаю тебя с той самой поры,
Когда мы провели вместе ночь.
Я пытался ставить точки над "i",
Ты любезно согласилась мне помочь.
Сложно порвать неудач круг!
Та ночь оказалась смешной…
Теперь я понял, как был тогда глуп,
Что хотел лишь переспать с тобой.
Мне легко от жизни своей,
Я научился брать от неё всё.
Вдвоём нам стало вдвойне веселей,
Но время удач прошло.
И пока не пробил мой час,
я скажу – выбирай!
И ты пойдёшь, улыбаясь, в шалаш,
Если хочешь в шалаше ты рай.
“И вообще, в нашем шоу музыка – не главное”, – заявил он. “А что же главное?!”. “Танцы – главное”. Вот эти танцы-то нас и сгубили, ведь в хореографии никто из нас не был силён.
Начало просмотра
вверх^
к полной версии
понравилось!
в evernote