• Авторизация


ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ЭКС-ГИТАРИСТА ГРУППЫ “ИНСТИТУТ КОСМЕТИКИ” 11-08-2003 17:18 к комментариям - к полной версии - понравилось!


ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ЭКС-ГИТАРИСТА ГРУППЫ “ИНСТИТУТ КОСМЕТИКИ”

Анри Гейзер-Оваптаера.



ЧАСТЬ I

“Путаясь в соплях, вошёл мальчик..."
И. Ильф.


“На дворе весна, а на душе гадко. Ну, чем им водка не угодила? А портвейн?! Нет, Миша, не с того надо было начинать, сначала душу, душу насытить надо!”. Так я примерно думал, идя на "стрелку" с Дядей Сэмом, моим лепшим корешом, а по совместительству гениальным клавишником и аранжировщиком. “Приколись, чувак, – пророкотал он в трубку приятным козлетончиком, – чуваки собрались нью-вэйв играть, прикинь, в совдепии, представляешь?”

Я не представлял.

База располагалась в здании вокзала станции Люберцы-1 (ныне не существующем). Флакон “Золотой осени” приятно оттягивал карман.

Старенькие ламповые усилки УМ-50 на меня, уже поработавшего в кабаках на “Регентах”, впечатления не произвели, но вот паренёк, оравший что-то фальцетом в микрофон… Представьте себе Джонни Деппа с глазами Лаймы Вайкуле… Нет, не то. Лучше представьте Лайму Вайкуле с глазами Джонни Деппа… Нет, опять не то. У него были необыкновенные глаза, они переливались от ярко-зелёного до тёмно-карего и светились, как у вурдалака! А что это был за голос! Если сложить голоса Вайкуле, Анни Вески и Розы Рымбаевой… В общем, Пенкин бы умер от зависти.

Я покосился на Сэма, его тоже пробрало. Коллективчик этот носил громкое название “Металлолом”.



ГЛАВА 1. МЕФОДИЙ

Итак, вся эта команда обзывалась “Металлоломом”, что и было написано на рубахе солиста корявыми печатными буквами.

Чёрная бездна неба сияет тусклостью звёзд,

Луна – кусок белого хлеба – шлюхой выходит на мост.

Дать бы сейчас ей по роже, чтоб брызнула кровь рекой!

Но лилиям прясть негоже, наш промысел не разбой.



Тихо плывут под ногами – остановись, не ворчи –

Каким-то крутым растафари метнутые с чувством харчи.

Ещё один день закончен и вычеркнут он навсегда…

К нам не вернутся больше бессмысленные года.

Декадентствующий вокалист спрыгнул со сцены и подошёл к нам. “Мефодий Порочный” – сказал он весело. “Золотая осень” быстро насытила душу, и я попросил Мефодия посвятить нас поглубже в воды нью-вэйва. “Депеш Мод, Брайн Ферри, Майкл Джексон, Бой Джорж – вот наши кумиры, на кого мы должны равняться” – заключил он. “А скажите, господин Порченый, вам диско нравится?” – спросила девчонка с начёсанными рыжими волосами. “Вы неправильно произносите мой псевдоним, – веско сказал Мефодий, – не "Порченый", а "Порочный", про диско говорить не хочу, потому что это …!” С таким не поспоришь, подумал я. Мы все ему мысленно зааплодировали.

ГЛАВА 2. ДЯДЯ СЭМ

По дороге домой я спросил у Сэма: “Ты не боишься?” “Кто не рискует, тот не пьёт шампанское!” “Да, кто не пьёт шампанское, тот не рискует” – подумал я. То, в чём нам предстояло вариться, был чистой воды андеграунд, а это, как известно, было занятие рискованное, что-то вроде диссидентства, только музыкального. Ведь в то время на советской эстраде царила азербайджанско-чукотская мафия во главе с Бюльбюль-Оглы и Кола Бельды с примкнувшим к ним Раймондом Паулсом. Всякая попытка исполнять альтернативную музыку пресекалась на корню соответствующими органами. Как говорил великий сатирик Аркадий Райкин: ''эпоха была гнусная, и атмосфера была мерзопакостная''. Система загнивала и начинала смердеть. Срочно требовалось вливание свежей крови, и мы готовы были её дать. А ночью мне приснился Бюльбюль-Оглы в макияже, он погрозил пальцем и сказал с прибалтийским акцентом: “Вам надо исполнять песни о народах крайнего севера, про чукчу в чуме”. Я проснулся в холодном поту.



СЭМ II

“У меня есть кое-какая идея, – сказал на следующий день Сэм, – надо написать в Штаты Дэвиду Боуи и попросить фирменный аппарат, пусть пришлёт до востребования, а там разберёмся”. “Да, разберутся, – добавил басист Дуйсбург, – года на три в Соловки к Иммануилу Канту”. Перспектива сделаться наперсником Канта не улыбалась никому. “А может, стоит позвонить Пьехе?”, – уж лучше бы я этого не говорил… “Предатель, малай*, масон**! – посыпались со всех сторон обвинения, – захотел продаться в совдеп?!” Я не хотел.

*лох

**жидомасон

Чтобы как-то загладить свою вину, я сгонял в магазин. “Имбирная”, портвейн и пиво несколько разрядили обстановку. “А может прикинуться шлангами и податься в местный рок-клуб?” – барабанщик Фишман был, наверное, самым умным из нас и поэтому всегда выглядел дураком. “Мы же не рок-музыка, - возразил он, - а ''нью-вэйв''!”. “Недаром в народе говорят, что барабанщикам мозги не нужны”, - съязвил Сэм. Дэвид Боуи смотрел на нас с экрана видака своими разноцветными глазами, и, казалось, одобрительно улыбался.

ГЛАВА 3. РАМЕНСКИЙ РОК-КЛУБ

На почве всеобщего отрезвления рок-клубы плодились, как грибы после дождя. Для неискушённого слушателя нью-вэйв мог сойти за рок-н-ролл, а рок-н-ролл за нью-вэйв.

Надо заметить, что имидж группы менялся на глазах. На сцене только я стоял в смокинге и бабочке (по старой кабацкой привычке), Фишман задрапировался в волейбольную сетку, Сэм напялил старенький плащ и фетровую шляпу а-ля Крюгер, Дуйсбург вырядился в новенький камуфляж. Но круче всех, конечно, был прикинут Мефодий: его ноги, обтянутые леопардовыми лосинами, были обуты в высокие армейские ботинки, а обильный грим и макияж делали похожим на актёра кабуки. Естественно, при таком имидже ни о каком металлоломе не могло быть и речи. Название “Институт косметики” лучше всего подходило по общей стилистике команды, хотя специально этими вопросами никто не занимался. Я не думаю, что именно мы первые из московских команд стали использовать макияж и шоумена (о нём ниже), просто в среде рокеров это не было тогда принято.

ГЛАВА 4. ГАРРИ СМИТ

“Испортил песню, дурак!”

М. Горький

Так как каждый исполнитель на сцене привязан к конкретному инструменту или микрофону, то достичь высокой динамики сценического действия крайне сложно. Вот тут-то и появляется шоумен. Личность Гарри Смита производит неизгладимое впечатление с первого взгляда. Наверное, дело в том, что зубы у него росли не как у всех людей – подряд, а «через один». Как правило, он и открывал выступление. В стильных очках, цивильном костюме-тройке, широченном галстуке а-ля 50-е, но почему-то в выпущенной до колен рубахе, – он моментально достигал нужного эффекта. Не дав ему сказать ни слова, на сцену влетал Мефодий и исполнял первую песню:



Люди, закрыв глаза, видят десятый сон,

В небе ночном Луна звёзды кладёт на кон –

Снова к утру их в “преф” проиграет.

К Мишке на Лермонтовку ехать, пожалуй, в лом,

Лучше на Гоголевский – можно дойти пешком –

Александр Сергеевич с постамента слезает.



В фонтане холодном он быстро войдёт в свой раж,

Захочет в химчистку сдать бронзовый старый плащ,

Следы голубей не сойдут за новинку.

Трудно взирать целый день свысока на мир,

Если ты для него больше уж не кумир, -

Александр Сергеевич чистит ботинки.



Жива наша “Пушка”!

Значит, живёт поколение новых людей.

Жива наша старушка!

Долго мы будем ходить, как паломники к ней.



На площади этой стоит сотню лет поэт,

Пипл по-прежнему отсюда спешит на флэт,

Купидон суетится здесь для забавы.

Дамы, мсье меж собою общаются,

У его ног постоянно встречаются,

Меняется пипл – не меняются нравы.

PLAY



Вот эту-то песенку реакционная советская пресса окрестила “гимном фашистов-гомосексуалистов” и требовала ''к ответу фашиствующих педерастов!''. Но мы-то были не фашисты и даже не гомосексуалисты, а просто хотели сделать мир добрее, пробудить людей от одурманивающего стадного чувства.

К следующей песенке Смит переодевался и выходил в стилизованной под униформу малиновой кофте с огромными эполетами, как у генералов Наполеоновской армии в картинах Бондарчука. На голове у него была милицейская фуражка. “Я маршал Смит, я знаменит!” – кричал он в микрофон. Заиграли вторую песенку, во время которой ''маршал Смит'' поливал стоящих на сцене, а также сидящих в первых рядах водичкой из клизмы.



Ливень льёт, и в лужах пузырится вода.

Я в этот вечер счастлив, как никогда.

Огнями играет Ночная Страна,

В неё влюблён я без ума.

Я в этот вечер счастлив, как никогда!



Краски дня скрывает чёрный плащ темноты.

Царствуют в этой стране Бегемоты-коты.

Накрашенные лица мелькают там и тут,

Дяди суровые порядок стерегут.

Я в этот вечер счастлив, как никогда!



Надо сказать, что в лирике Мефодий был особенно силён. Когда заиграли следующую вещь, произошло то, чего никто не ожидал. Из зала на сцену, покачивая бёдрами, поднялась девица и, исполнив жигу топ-лесс, стала сладострастно мастурбировать под музыку. Конечно, до Мадонны ей было далеко, а я так вообще видел только жилистую спину и бритый затылок, но, судя по реакции зала, был полный фурор! Ведь они-то думали, что всё это подстроено заранее, ан нет, – "есть женщины в русских селениях, их бабами нежно зовут, слона на скаку остановят и хобот ему оторвут!" (Это я так, к слову). От неожиданности Фишман выронил барабанную палочку, но Гарри Смит не растерялся и начал быстро стягивать с себя кальсоны.



Что тут началось! Два дюжих дружинника скрутили "стриптизёршу", и я её больше никогда не видел. Гарри Смит дрался, как лев. Лягнув старшину пяткой в лоб, он попытался бежать, но так как был уже в одном ботинке и полуспущенных кальсонах, сделать это ему не удалось. Выбежав с чёрного хода, мы с Дядей Сэмом долго кружили дворами, пока не заблудились в какой-то лесополосе. Вдруг из-за куста вышел огромный мужик в тулупе и лохматой волчьей шапке. “Далеко ли до хутора, любезный?” – спросил его Сэм. Странный мужик молчал, и только глаза его горели в ночи зелёным огнём. “Оборотень!” – подумал я. “Сукин кот!” – отчаянно крикнул Сэм. Мужик замотал головой, как бы отвергая ругательство, одним прыжком подскочил к Сэму и начал его душить. “Сделай же что-нибудь, Инспектор, это ведь твой сон!” – прохрипел Сэм.

Очнулся я в медвытрезвителе, а на соседней койке метался и стонал Дядя Сэм. Наверное, ему снился нехороший сон.





ЧАСТЬ II



ГЛАВА 1. В ПОИСКАХ СОБСТВЕННОГО “Я”

А был ли мальчик-то?

М. Горький.

В народе нас любили и ласково называли "косметичкой". Как-то по весне к нам на вокзал заехал Женя Хавтан со своей новой вокалисткой Ивоной Андерс. Барбара Стрейзанд по сравнению с ней показалась бы просто курносой куколкой, но в умении держаться Ивке не откажешь. Я налил ей полстакана вина и спросил: “Хватит?” “Ты что, краёв не видишь?” – визгливо крикнула она. “Стакан край покажет”, - философски заметил Дуйсбург. “Придурковатостью уже никого не удивишь, – заметил Хавтан, – битники 60-х – вот наш идеал, – продолжал он, – стиляги, пижоны, брюки-дудочки, кок и т. п. Мы одеваемся в комиссионных магазинах. Вот недавно накупили кучу старья, я такой фрак отхватил – закачаешься!”

“Что это за псевдоним такой – "Андерс"?” – спросил я у Ивоны. “Какой псевдоним?! – возмутилась она, – могу паспорт показать!”. Паспорт, как выяснилось позднее, был поддельный, а её настоящее имя было Жанна Агузарова.

В это же время мы познакомились с двумя панками – Скайлом и Камикадзе. Скайл, хотя сам и был лысый от природы, о чём говорило его прозвище, научился профессионально выстригать и начёсывать ''ирокеза'', а первым клиентом стал его однокашник и собутыльник Вася Клюев, прозванный Камикадзе. Одевались они крайне просто – ватник или старая ''дембельская'' шинель без нашивок, ботиночки на босу ногу.

Как-то утречком возле Преображенского кладбища их остановил милицейский патруль. “Что это за ''батька Махно'' такой? Щас, если не покажете паспорта, заберём за бродяжничество к ядреной матери!” – заорал старшой. “Ребята, он не по злобе”, – Скайл, он же Роман Розенберг, проходивший в оперативных сводках как идеолог перовских панков, подал мятую ксиву. “Я щас покажу ''не по злобе'' – кипятился старшина, – вот я тебя за хохол!” – он был не местный. Перемахнуть кладбищенскую ограду было делом одной секунды. Устраивать погоню на святом месте блюстители порядка не решились. “Кажется, пронесло”, – выдохнул Скайл. “И меня тоже”, – сострил Камикадзе.

В общем, жизнь у ребят была трудная. Если где-то грабили ларёк или палатку, то милиция сразу решала: это панки сделали – и тащила их в каталажку, или кому-нибудь ночью поставили "фонарь" под глазом: это панки сделали – и гопники дружно шли метелить несчастных панков. Но ребята не падали духом, исполняли музыку в стиле "панк".

На одном из выступлений, надув несколько презервативов, они бросали их в зал и кричали в микрофон: “Шарики! Кому шарики?”. Концерт, естественно, прикрыли.

ГЛАВА 2. НАЧАЛО КОНЦА

Шатание и брожение не обошли и нашу группу. Как-то собравшись у Сэма, мы обсуждали творческие проблемы. “Педерастический имидж надо менять! – заявил Мефодий, – нас и так уже неизвестно за кого принимают!” И тут же предложил следующий текст:

Льстить мы вам не будем, ведь мы интеллигенты,

Мы энтузиасты до мозга костей.

Клевещите, черти, что мы импотенты,

Так как мы обходимся без женских идей.



Ведь половое равенство – это миф!



Нас презирают рокеры вне моды,

Каждый из нас годится в отцы.

Может, смерть близко – каприз природы,

Мы будем называться "нью-мертвецы"!



Ведь половое равенство – это миф!



"Жабы" не выносят слишком завернутых,

Но им охота и рыбку съесть.

Несколько припевов, лихо загнутых –

И вот нас приглашают попить и поесть!



Ведь половое равенство – это миф!



“Хватит слащавой лирики, – продолжал он, – кожа, фуз, металл – вот наше новое лицо!”. “И хорошо забытое старое”, – подумал я.

Тут вмешался Смит: “Я ведь тоже поэт, - поведал он, - вот, послушайте:

В лесу раздавался топор дровосека –

Лесник топором отгонял гомосека”.



“Так это же Некрасов! – перебил его Мефодий, – только нужно как-то обыграть этот образ:



Мороз ударил в лоб мне своей когтистой лапой.

Ты по плечу мне хлопни – не будь, друг милый, тряпкой!

И подотри мокроты ты носовым платком,

Зачем нужны нам роты? Так хорошо вдвоём”.



“Хорошо бы спеть о большой и чистой любви, – предложил я, – народ это любит”. Мефодий заперся в туалете с карандашом и бумажкой, а минут через десять прочитал следующий текст:



Я знаю тебя с той самой поры,

Когда мы провели вместе ночь.

Я пытался ставить точки над "i",

Ты любезно согласилась мне помочь.

Сложно порвать неудач круг!

Та ночь оказалась смешной…

Теперь я понял, как был тогда глуп,

Что хотел лишь переспать с тобой.



Мне легко от жизни своей,

Я научился брать от неё всё.

Вдвоём нам стало вдвойне веселей,

Но время удач прошло.

И пока не пробил мой час,

я скажу – выбирай!

И ты пойдёшь, улыбаясь, в шалаш,

Если хочешь в шалаше ты рай.



“И вообще, в нашем шоу музыка – не главное”, – заявил он. “А что же главное?!”. “Танцы – главное”. Вот эти танцы-то нас и сгубили, ведь в хореографии никто из нас не был силён.

Начало просмотра










вверх^ к полной версии понравилось! в evernote


Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.

Дневник ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ЭКС-ГИТАРИСТА ГРУППЫ “ИНСТИТУТ КОСМЕТИКИ” | radioboot - http: | Лента друзей radioboot / Полная версия Добавить в друзья Страницы: раньше»