Это цитата сообщения сандро_пятый Оригинальное сообщение
Благословляю свою судьбу.
Памяти Валентины Алексеевны Синкевич (1926-2018)
Портрет Валентины Синкевич работы В. Шаталова
Мы уходим с земли. А земля иностранная.
А своя жестока. И на тысячи верст
разметала судьба нас,
одарила случайными странами.
Знайте, путь наш был — ох как не прост.
Валентина Синкевич
«ВОТ И СНОВА ВСТРЕЧА-ПРОЩАНЬЕ»
Валентина Алексеевна Синкевич, недавно ушедшая от нас поэтесса второй волны эмиграции, была свидетелем истории, сложного и трагического военного и послевоенного периода нашего времени. Валентина Синкевич не дожила всего 3 месяца до своего 92-летия. Ее не стало 25 июня 2018 года. Но, несмотря на то, что жизнь ее сложилась трагически, поэтесса сумела пройти свой путь с чувством гордости, оптимизма и благодарности Богу за те моменты творческого счастья, которые и составили ее жизнь.
Все богатство мое земное
в этой вечерне-ночной тишине,
в этом уменье коснуться покоя
строчкой стихов, подаренных мне…
Она творила добро и люди платили ей в ответ добром. И хотя Валентина долго болела и смерть ее не была неожиданностью, ее уход из жизни был потрясением; чувство большей потери навсегда будет в сердцах тех, кто знал ее, соприкоснулся с ней и ее талантом.
В этой статье я расскажу о Валентине Алексеевне не только как о поэтессе, но и как о человеке, которого я знала на протяжении трех десятилетий. Несмотря на большую разницу в возрасте, я называла ее «Валюшей» (правда, всегда на «Вы») — это имя ей очень подходило, так как было в ней много теплоты и женственности.
Только за два дня до смерти рассказывала она с гордостью о только что законченных статьях и о своих новых планах — написать для «Нового Журнала» два эссе. Голос у нее такой же молодой, хотя физически она уже сдает — тяжело ходить, мучает высокое давление. 19 июня случился инсульт. Через несколько дней с разрешения Валиных родных мы поехали к ней в больницу. В палате стоял полумрак, и Валино бледное, почти мраморное лицо, резко выделялось в полутемной комнате. Она была снова молодой, с каким-то умиротворенным выражением, и очень красивая, такая же, как и тогда, когда я впервые ее увидела.
Валя была в полном сознании, но говорить ей было тяжело. «…Предсмертные порывы и слова все же дают нам возможность смутно предощутить уже бесплотное движение трепетных теней, загробное дуновение, уносящее отошедших в неведомое», — писал Георгий Меер в статье «Жало и дух. Обморок веры живой» (Посев, 1968). Вспомнились эти слова, и именно такое ощущение испытывали мы, находясь рядом с ней, в полутемной палате, в тот ясный и жаркий июньский день. Валентина Алексеевна ушла в другой мир спокойная и умиротворенная, зная, что на пороге в рай, о котором она писала в своих стихах, ее встретит ангел добра.
Это была моя последняя встреча с Валей. На следующий день она уже не могла говорить, и медленно сознание ее покидало этот мир. Через несколько дней Валентины Синкевич не стало.
Нам, друзьям ее, знавшим ее близко, еще трудно поверить, что Вали нет с нами, что не раздастся телефонный звонок, и она не прочитает нам свои новые стихи, которые писала до последнего дня. Все они были напечатаны ее близким и бесценным другом, Мариной Адамович, в «Новом Журнале».
Валя предчувствовала свою близкую смерть и методично, спокойно, день за днем по мере сил к ней готовилась.
Умирает больная. Медленно.
тают под утро зори.
Холодно в постели и ветрено.
И лодка терпит бедствие в море.
И дети играют мебелью, —
из мебели строят гнезда.
А смерть подползает медленно,
медленно подползает. И поздно
пустеет койка больничная.
Дети играют в наследство.
А ей? — ей безразлично —
смерть — болеутоляющее средство.
«Смерть — болеутоляющее средство» — именно так философски и мудро относилась Валентина Алексеевна к смерти. Прежде всего, она привела в порядок все архивные материалы, составила картотеку своей переписки с литераторами всех волн эмиграции, составила список, кому оставить свои книги, картины… Большая часть ее архивов были переданы в Дом Русского Зарубежья в Москве — остальное — друзьям на память.
Подборка стихотворений Валентины Синкевич в "Этажах"
* * *
Матери и отцу
Еще мой день так дивно молод —
ему еще нет сотни лет.
Зной спал. И не тревожит холод.
И светел в памяти далекий след
Зимы…. Без абажура лампа,
и стол накрыт богатым яством книг.
Слова, как молоко, я выпивала залпом.
И стол был щедр. И мир велик.
Была еще соломенною крыша,
поленья в печке знали ворожбу.
И ничего потом я не встречала выше
тех книжных зим, проложенных в судьбу,
когда я знала только: мама, папа,
их — плоть от плоти — Да и Нет.
И потому еще горит без абажура лампа
поверх моих посеребренных лет.
* * *
Защити свечу,
защити от ветра.
Пусть не горит так ярко,
пусть ее будто нету.
Нам не надо, не надо
так много света.
Защити ее,
защити от ветра.
Пусть на руку твою
она оплывает тихо.
Ветер стих. И гроза
почти уже стихла.
Это капает воск,
а не слезы твои,
не мои слезы.
Это мой стих,
это твой стих,
а не слова
мертвой прозы.
Если спросишь ты
и не получишь ответа —
это значит — свеча
погасла от ветра.
Пусть она обожжет
мою руку,
но не гаснет. Темнота
предвещает разлуку.
Предвещает ничто.
Ни грозу. Ни солнце.
Ни ветер...
Защити свечу, защити —
покуда мы вместе.
* * *