Утро в сумасшедшем доме

Из окон отделения для буйно помешанных раздался характерный крик петуха, и взошло солнце. Приоткрыв дверь палаты, парашютист наткнулся на Стецько.
— Коля, что происходит?
— Не обращай внимания, — ответил Стецько, — это прыгает медсестра Гавриловна.

— Ну и почему эта в высшей степени достойная женщина восход солнца встречает радостными прыжками? — продолжил свои расспросы конструктор крыла-парашюта.
— Медсестра Гавриловна прыгает на утренней заре с благородной целью похудеть. Она принимает какую-то жидкость, снижающую аппетит. Перед употреблением жидкость необходимо взбалтывать. А Гавриловна заглотнула не взболтаный раствор, и теперь она прыгает, пытаясь взболтать уже выпитую жидкость.
Пока мужчины вели светскую беседу, из палаты выглянула работница фабрики по производству туалетной бумаги.
— В горницу вошёл негр, румяный с мороза, — отметил это событие Стецько.
— Женщина — это слабое беззащитное существо, от которого невозможно спастись, — сказал воздухоплаватель, теребя правый сосок своей возлюбленной.
— Что делает медсестра Гавриловна? — продолжила возлюбленная парашютиста, привычно опустив руки.
— Она танцует старинный еврейский танец под названием «чечётка», — сообщил Стецько.
— Никогда не думала, что это танец еврейский, — сказала работница по производству туалетной бумаги. Она еще до конца не проснулась и та часть ее тела, которую в народе называют правым соском, не хотела набухать.
— Этот танец родился в бедной еврейской семье, где было двенадцать детей и один горшок, — блеснул эрудицией Стецько. — В дальнейшем дети выросли, а чечётка получила широкое распространение. В результате этого бедное еврейское семейство сказочно обогатилось и приобрело ещё один горшок.
- А я знаю ещё один старинный танец, который в настоящее время частенько танцуют в стриптиз-барах. Этот танец называется «Дамы приглашают шест», — продолжила тему специалистка по производству туалетной бумаги. При этом ее лицо чуточку скривилось, потому что пальцы парашютиста слишком сильно сжали ее, наконец затвердевший и набухший, сосок.
— Перед месячными они всегда становятся у меня болезненными, — начала оправдываться она, виновато глядя на воздухоплавателя, но неожиданно внимание ни кого не трогающих и мирно беседующих психбольных привлёк вновь поступивший пациент. Он подошёл к дверям палаты и стал внимательно рассматривать работницу фабрики по производству туалетной бумаги.
— Что, дедуля, молодость вспомнил? — обратился к нему конструктор крыла-самолёта. Сказав слово «вспомнил» он сам вспомнил, что вчера вечером украл маленькую тонкую иголку от инсулинового шприца. Работница завода по производству туалетной бумаги давно просила его наколоть ей татуировку, тем более, что такой иголкой делать это особенно удобно. Рисунок будет ясным, с четкими гранями.
— Какой-нибудь символ или просто твое имя, лучше в таком месте, которое редко обнажается, — говорила она. В общем, он понимал, что ее просьба разумна, но делать ей татуировку ему не хотелось. У него была украденная когда-то сережка, и иногда он аккуратно прокалывал ей где-нибудь в кожу в тех местах, где укол был особенно болезненный и вставлял сережку. Когда ранка затягивалась, он переставлял ей сережку в новое место. Иногда он забывал об этом, и ей приходилось ему напоминать о том, что ранка уже зажила.
— Я почти не чувствую, когда ты меня наказываешь, а ты не обращаешь на это внимания, — обиженно говорила она ему. Тогда, обычно перед сном, он вынимал сережку и разогревал ее зажигалкой. Тем временем она тщательно протирала спиртом себе то место, которое он собирался ей проколоть. Обычно она сама предлагала несколько мест и он, осмотрев и ощупав предложенные ее места, выбирал особенно чувствительное. Потом он медленно прокалывал горячим острым концом ее кожу и закреплял сережку. Последний раз они поставили сережку особенно удачно — она плотно стояла под правым соском и, при малейшем прикосновении, сразу вызывала у работницы фабрики по производству туалетной бумаги сильные и устойчивые болевые ощущения. Они оба привыкли к тому, как стоит сережка-воспитатель, и ему казалось, что сережка там будет стоять вечно. Но, постепенно, ранка затянулась, и она несколько раз напомнила ему, что пора что-то делать.
— Повелитель, ты все-таки бездельник, — с укором говорила она ему, — ты только вытащи сережку из соска и покажи мне, в конце концов, куда нужно ее поставить. Я думаю, что сама все сделаю. Ты только проконтролируй. Сама я, как всегда, что-нибудь перепутаю.
Ему нравился проткнутый сережкой сосок, он привык к нему, но ему пришлось признать ее правоту. Конструктор крыла-парашюта много сил потратил, прежде чем научил ее угадывать свои желания. Она довольно быстро научилась быть абсолютно покорной, но активное угадывание желаний своего хозяина давалось ей с трудом, и она очень гордилась, когда научилась это делать. Теперь она просила его сделать ей татуировку, но не угадала его желание, и он думал, как теперь нужно поступить. Наказывать ее ему почему-то не хотелось, хотя она ошиблась довольно грубо. Воткнутый в ее тело кусок металла всегда можно снять, когда он этого захочет, а татуировку пойди сотри. Факт наличия татуировки на принадлежащем ему теле работницы фабрики по производству туалетной бумаги явно нарушал его права собственника. «Ладно, — подумал он — вечером я с ней поговорю, объясню ей ее ошибку и попрошу самой придумать себе наказание. Ей это только пойдет на пользу». Найдя, наконец, выход из не простой ситуации, он повеселел и сказал:
— Ну что, старик Ананий? Как говорится «Эх, играй гормон»?
Не обращая внимания на хамский выпад парашютиста, свежепоступивший в отделение судебной экспертизы психиатрической больницы дедушка сунул руку под мышку и, не к кому не обращаясь, сказал:
— Странно. Волосы на месте, а где же всё остальное?
Напряженное молчание было ему ответом.
— Великая Октябрьская Социалистическая Революция выгнала многих дам высшего света на панель, — продолжил свою мысль дедушка, с интересом разглядывая специалистку по производству туалетной бумаги, — Но справедливость восторжествовала, и теперь идёт обратный процесс.
— Дедушка определённо желает позировать для скульптурной композиции под названием «Геракл, разрывающий пасть писающему мальчику», — сообщил присутствующим дерзкий воздухоплаватель, — Ему осталось только найти в волосах искомое и открыть рот.
— Да, кстати, — оживился дедушка, — У меня совсем вылетело из головы. Вы не могли бы мне напомнить — я мужчина или женщина?
— Это дело вкуса и эротических пристрастий, — ушёл от прямого ответа Стецько.
— Действительно, это как кому нравиться, — согласился с ним парашютист, — хотя вы можете быть и тем, и другим.
Но мыслями дедушка уже был далёк от проблем полового самоопределения.
— …и тогда белорусские партизаны начали смазывать рельсы солидолом. В результате фашистские поезда с продовольствием останавливались только во Владивостоке, — неожиданно вспомнилось ветерану.
— Как зовут патриарха? — спросила Стецько работница фабрики по производству туалетной бумаги, на всякий случай крепче прижавшись к конструктору крыла-самолёта. Его правая рука оставила в покое сосок и теперь крепко сжимала ее лобок. Так она чувствовала себя увереннее.
— Я же только встала и шла все, что нужно, побрить, — сказала она, поймав его укоризненный взгляд, — я не могу сделать это как следует без зеркала. Ты же сам потом проверишь и меня накажешь. Да и без проверок я стараюсь делать все как нужно, ты же знаешь.
В его присутствии её почему-то никто не обижал. А без него обижали часто. Ей было трудно сосредоточиться, и поэтому она не могла понять, в чём дело, но от этого без него её становилось ещё страшнее. Парашютист несильно потянул за сережку и чуть повернул ее в сторону. Почувствовав, как ее тело напряглось от боли, он отпустил сережку и провел пальцем по клитору. Несколько дней он назад он вставил ей в правую большую половую губу элегантную сережку в виде кольца, ранка была еще свежая и при натягивании сережки очень болела. По клитору он всегда поглаживал ее в знак того, что инцидент исчерпан. Она поймала его взгляд и утвердительно кивнула головой. Конечно же, ее оправдания того, что лобок вовремя не выбрит, звучали по-детски. Она это признавала.
— Дедушку зовут Ананий, — развеял туман Стецько.
Дедулька тем временем вновь обратил внимание на прижавшуюся к парашютисту заспанную даму, встал по стойке «смирно» и доложил:
— Страстные женщины хороши до безобразия!
После чего встал по стойке «вольно», похотливо ухмыльнулся и добавил:
— А так же во время безобразия и после безобразия.
— С Лениным умер ленинизм, со Сталиным умер сталинизм, даже трудно вообразить, что произойдёт, если умрёт старик Ананий! — с явной угрозой в голосе сказал конструктор крыла-самолёта.
Эта реплика придала ходу мыслей дедушки правильное направление.
- Существует три правила поведения на похоронах, — назидательно сказал старик Ананий, — Первое — белого не надевать. Второе — обтягивающее не носить. И третье — по возможности не танцевать. Кстати. Психиатр меня спрашивал: «В одно ухо влетает, из другого вылетает». Что же это могло быть?
— Может быть, лом? — высказал смелую догадку конструктор крыла-самолёта. При этом он несколько раз сжал легко ее правое бедро, но она не выполнила его приказ. Ему не хотелось причинять ей боль. Он знал, что она сделала это потому, что ей трудно сосредоточиться, а не потому, что пренебрегла его приказами. Он терпеливо сжал ей бедро несколько раз, пока она не поняла, что от нее требуется, и не захлопнула халат.
— Может быть, может быть, — не стал спорить дедуля. — В этом случая становиться окончательно ясно, что оранжевый кризис обошёл Украину стороной…
— И зашёл сзади, — вновь не сдержался парашютист.
Старик Ананий, наконец, перевёл взгляд на покорителя воздушного океана, посмотрел ему прямо в глаза и, после некоторой паузы, заявил:
— Мне нравится, что у народа моей страны глаза такие пустые и выпуклые. Это вселяет в меня чувство законной гордости. Эти глаза не продадут!
— Будь у меня автомат, я бы влепил дедушке пощёчину ногой, — пробормотал отчаявшийся добиться взаимопонимания воздухоплаватель. Работница фабрики по производству туалетной бумаги недоуменно смотрела на него в ожидании приказаний, он, наконец, взял ее правую кисть и несильно повернул ее мизинец против часовой стрелки. Она кивнула, в знак того, что приказание понято и пошла в душ приводить себя в порядок.
Старик Ананий на действительность явно внимания не обращал и жил событиями далёкой комсомольской юности. Но вот его взгляд вновь упал на удаляющую работницу фабрики по производству туалетной бумаги, и реалии сегодняшнего дня властно вторглись в мир грёз ослабленного склерозом мозга.
— Прошли годы, — горестно подытожил он, — Незаметно подкралась импотенция.
— Но зато теперь вы сможете спокойно писать многострадальную историю родного края, — утешил его Стецько.
— Лучше попасть одновременно на приём к гинекологу и стоматологу, чем беседовать с этим пациентом, — вмешалась медсестра Гавриловна. Ей был присущ практический склад ума. Абстрактные рассуждения и чужие воспоминания героической медсестре были непонятны. Кроме того, она уже закончила прыгать, и теперь Гавриловне хотелось весомо высказаться.
После её слов дедушка Ананий перестал говорить, но не замолчал, а запел:

Я спросил у ясеня: «Где моя любимая?»
Ясень не ответил мне, голову склонив.
Я спросил у тополя: «Где моя любимая?»

— Ты б ещё у тумбочки, идиот, спросил, — подхватил песню конструктор крыла-парашюта.
Душевная песня в собственном исполнении ввергло старика Анания в лирические воспоминания. Его лицо приняло умилённое выражение, он глубоко вдохнул и приступил к очередному рассказу:
— Ночь. Лесостепь. За окном смеркалось. Она лежала на спине совершенно абсолютно голая. У неё были румяные щёки, но бледная грудь, которая, в последних лучах вечерней зари, окрашивалась в розовый цвет. Приподнятые, чуть полусогнутые ноги, как бы обидевшись друг на друга, раздвинулись и смотрели в разные стороны…
— А в это время у настежь распахнутого окна пышная женщина бальзаковского возраста с трудом пыталась надеть на себя бюстгальтер, вся играя и перекатываясь в лучах заката, — вновь вмешался в плавно текущие воспоминания старика Анания дерзкий воздухоплаватель. — «Да когда это кончится?» — звенёл её голос, — «Я же купила самый большой размер!»
После этого ход мыслей дедушки принял новое направление. Он вдруг почувствовал себя официантом и, обращаясь к вернувшейся из душа работнице фабрики по производству туалетной бумаги, спросил по-французски:
— Que la jeune fille veut manger: le poulet, le boeuf ou (Что девушка предпочитает из горячего: курятину, говядину или поросёнка)?
— Le porcelet (поросёнка), — просто ответила работница фабрики по производству туалетной бумаги, ещё крепче прижавшись к своему возлюбленному. Парашютист провел пальцем по ее тщательно выбритому лобку, и она недоуменно пожала плечами. Проступок, за который ее уже один раз наказали, она совершила только один раз. Потом парашютист объяснил ей, что он предпочитает сделать ей по настоящему больно только один раз, но зато в дальнейшем она будет внимательней. За это она была ему очень благодарна. Вначале она выполняла его приказания потому, что ее тело помнило эту жуткую, ни с чем не сравнимую боль, а потом это вошло в привычку и стало второй натурой.
— Vous avec raifort ou sans (Вам с хреном или без)? — уточнил Ананий.
— Mais je demanderai de couper l'organisme sexuel (А вот хрен я попрошу отрезать), — с напором сказал воздухоплаватель. Его рабыня не выдержала и рассмеялась, прикрыв рот ладошкой.
- А ось тут вi не правi, — по-украински мягко возразил старик Ананий, — Оранжевiй крiзiс мiнув («обошёл» перевод Г.П.) Украiну стороною…
— И почему-то зашёл сзади… — вновь напомнил конструктор крыла-парашюта.
Она вновь почувствовала, что трудно сосредоточиться и не поняла шутки. Но это ее не испугало, потому что она чувствовала животом руку своего хозяина.
— Но ведь украинцами были великие учённые-гуманисты Петрусь Синус и Тарас Косинус, — настаивал на своём старик Ананий, — Пан Колумб, сын львовского поэта-песенника…
Стоп! — воскликнула медсестра Гавриловна, — Дед в полном беспамятстве. Склероз валит человека с ног. Во избежание эротических эксцессов просьба держаться от дедушки Анания подальше. Он возбужден и непререкаем.