Все же я скажу, что ходить под углом в сорок пять градусов неудобно.
Это не дорога в сорок пять градусов, это я в сорок пять.
Ветер такой, что иначе на фиг с копыт на спину сразу опрокидывает.
Подумал, что ежели полы расстегнутого плаща пристегнуть к лодыжкам и руки раскинуть, то парусности хватит на то, чтобы взлететь.
Красиво это не будет, и приятно не будет, но на несколько метров отнесет.
Жопой в грязь.
И хорошо, если жопой.
Но все же «взлететь над суетой» и все такое...
И вообще, почему мелкоходящему и низкопрыгающему человекообразному непременно хочется летать?
И почему ему этого не дано?
А потому и не дано, что дай псевдосапиенсу еще и в небо забраться, он давно бы уже все так изгадил, что жизни на земле тоже давно бы не было.
Кончилась бы.
Это сейчас ему нужны сложные приспособления чтобы в окно на второй этаж залезть.
Или, скажем, на эверест какой вскарабкаться.
И то ведь вскарабкается, сука, и насрёт на эвересте.
Помечая таким образом свое превосходство над законами природы.
Урод божемогий.
Представь теперь, что было бы, если бы этому уроду не надо было долго и муторно туда карабкаться.
Все в говне бы было.
Все!
В прямом и в переносном.
Там хорошо, где нас нет.
Вот где нет, там и хорошо.
Да только все меньше и меньше остается того, где нет.
Всюду уже пролезли, как тараканы, заполонили все.
Тараканы-то хоть лазают не со скуки, а с голодухи.
Пожрать ищут.
А сапиенс жратву и без того уже не знает куда девать.
Скучно ему.
Тянет его на эверест залезть для остроты ощущений.
И нагадить.
Умел бы сапиенс летать, жить невозможно было бы.
Сидишь себе у окна между двадцатым и пятнадцатым, вирши высокоромантические сочиняешь, и, на тебе — морда в окне вся в щетине и глумливости закурить просит.
Ну натурально табуретом морде прямо в щетину, да поздно уже — муза в беспамятстве где-то между креслом и столом, настроения никакого, вдохновение выдохлось, романтизм скукожился и опал, рифма ушла.
Хорошо, что стихи не пишу.
И, главное, хорошо, что человек не летает.