Г Л И Н А.

Рассказ.


Мне тогда было лет семь с небольшим. Я закончил первый класс. Дело в том, что лето я всегда проводили в Крыму с родителями. Первую половину лета с мамой, позже, где-то в июле приезжал отец. Родители были преподавателями, и отпуск из-за этого у них продолжался достаточно долго. Как мне кажется сейчас, спустя годы, что возможно и все лето.
Это было обычное рядовое лето, как и много, много таких же лет назад. Оно ничем не отличалось от какого-нибудь лета, ну, скажем високосного года. Но при этом именно фрагменты этого, а не какого-нибудь другого лета мне запомнились особенно отчетливо, с какой-то яркостью прорисовки каждого события, точнее с пониманием его особенности и значимости для меня, во всей дальнейшей жизни.
В детстве и солнце, как известно, светит по-другому, а уж что говорить о том, что Крымское солнце, оно особенное, не такое, как скажем в средней полосе России. Оно скорее Европейское, спокойное, и безмятежное, расслабляющее и располагающее к отдыху, прогревающее в своей любви насквозь, до самой последней, промерзшей внутри за долгую зиму косточки.
Я помню этот день, и почему-то особенно выделяю его среди множества других, запомнившихся мне, тогда еще ребенку, дней. Дело в том, что мой отец никогда не уделял мне особенно много внимания. Точнее он занимался со мной. Помогал делать уроки. Водил по Москве, рассказывая об ее истории, архитектуре, улицах, памятниках, событиях, перенесенных городом за весь его период существования. Но это все было как бы определенными уроками в постижении мира. Мне всегда было интересно с отцом. Он очень много знал и всегда стремился к чему-то новому. В те дни, когда ему удавалось чего-то узнать, его переполняло чувство гордости за свои знания, и он прямо таки и искал возможности, с кем-либо поделится новой, приобретенной информацией.
Я помню, что когда к нам приходили гости, папу невозможно было остановить в его рассказах. Если он видел, что человек хоть немножко заинтересовался его темой беседы, он мог без остановки вести ее, переводя на параллельные темы, потом возвращаясь, при этом разбавляя повествование историческими интригами и различными, только ему одному известными фактами, добытыми в недрах Ленинской библиотеки. Разумеется, за исключением книг в ее хранилищах, которые в те то годы часто были открываемы, совсем не так, как в нынешнее время, когда они все просто закрылись навсегда. Ему удавалось как-то выуживать из них самое важное и нужное для себя, в своих темах, и параллельно прихватывать какие-то интереснейшие факты, не совсем по теме, но при этом придающие интриги сюжету.
А тем у него было великое множество. Но среди них выделялась главная. Тема покорения и освоения севера. Точнее, не просто Северного полюса, но и севера, как такового. Я думаю, что если бы не это стремление и любовь к северу, то ему бы никогда и не удалось выучить все те языки, которые он знал. Шведский, Норвежский, Датский, Немецкий, Голландский, и это не считая его основного языка, Английского, который являлся его коньком. Будучи преподавателем Английского, он являлся еще и заведующим кафедрой иностранных языков в институте.
Сейчас, спустя годы, я начал понимать многие вещи, такие например, что ему удалось сделать из профессии вторую семью, или второй дом. Он, находясь в семье, мог плыть с Нансеном на корабле, мерзнуть в утлой избушке зимовья, дрейфовать во льдах вместе со всей немногочисленной командой Фрама, греться у печки в лютую стужу. Он умудрялся жить сразу две жизни, по времени, не прожив и одной полноценной.
К сожалению, тогда в стране не было еще компьютеров. И у папы была старая, немецкая, печатная машинка. Она являлась его рабочим инструментом, его орудием, его машиной времени, соединяющей со всеми интересующими его героями и личностями покорителей севера. Садясь за нее, он закрывал за собой дверь и отправлялся в далекое плавание, отключаясь от всего реального, требующего от него заботы, внимания, понимания, и приземления к таким мелким земным, насущным проблемам, которые, с годами, все меньше и меньше его интересовали. Он все больше и больше уходил в свой северный, холодный мир, покрытых снегом и льдом стран, при этом оставаясь в тепле и уюте семьи, по большей части, не понимающей его тогда и недооценивающей, как личность.
Так вот, тогда, в Симферополе, у бабушки в доме, который имел свой собственный дворик, я не понимал, почему папа вдруг, ни с того, ни с сего решил со мной сыграть в войну. Точнее не в войну, а в танковое сражение.
Все условия нашей игры давно были неоднократно оговорены. Суть ее заключалась в кидание камешков в танки противника, которые были расположены в боевом строю по обе стороны вымощенного ракушечником двора. Победителем должен был стать тот, кто стрелял более метко, и у кого при этом осталось больше своих танков, чем у противника. Вопрос изготовления танков тоже был давно решен. Это была простая, белая глина. Но за ней надо было идти в экспедицию. Да, да, именно в экспедицию, на дальний ставок, в другой угол города, который мой папа знал весь наизусть, и только благодаря нему, я так хорошо запомнил этот город моего детства, Симферополь, мою малую Родину.
Каждый новый день начинался у меня с вопроса:
- Пап, ну когда мы пойдем на ставок.
На который практически всегда я получал почти стандартный ответ:
- Я сегодня не могу, у меня много дел. Давай завтра.
И вот опять наступало это ЗАВТРА, и я опять не ленился спрашивать, зная заранее ответ. Дело в том, что у отца было очень много различных дел и увлечений. Он увлекался марками и конвертами. И естественно, что в городе его детства, в Симферополе у него было очень много друзей филателистов. С которыми он постоянно встречался, делился новостями, менялся марками, покупал новые, и вообще узнавал много нового о мире филателии. Среди его друзей были интересные люди. Врачи, историки, преподаватели, ученые. Люди все не простые, которых объединяло одно, стремление к познанию мира через простые марки. Сейчас, в наше время, когда их отменили, конверты стали выглядеть как-то грустно и бессодержательно. Да и надобность в них как-то сама по себе отпала. В эру Интернета уже нет смысла ходить на почту и отправлять кому-то письма, написанные на бумаге.
А ведь один только поход на почту с отцом в моем детстве, являл собой целое событие, этот запах почтового клея, весы, сургуч. Это все безвозвратно потеряно за невостребованностью. Теперь во всем побеждает здравый смысл, только он и является двигателем прогресса. А эти очереди? В которых можно было встретить таких интересных людей. Каждый представлял собой личность, кем бы он ни был, чем бы он не занимался. У всякого в руках были письма, конверты, бандероли. На почте кипела жизнь. Люди общались.
В такие дни мне было интересно. Папа спрашивал меня:
- Пойдешь на почту?
И я всегда, чем бы я не занимался, отвечал:
-Да.
Это была другая, взрослая жизнь. С другими, чужими мне людьми. Но, интересная и захватывающая своим ощущением причастности к чему-то не детскому, таинственному, а точнее просто взрослому, такому, чем занимаются только те, кто уже прожил на этой земле и не один десяток лет. Она являлась входом в другой мир, незнакомый мне, тогда еще совсем ребенку, но притягивающий своей значимостью и востребованностью, как человека, как одну из своих составляющих в будущем.
Отец никогда не играл со мной. Он был серьезным человеком. Но шутить, как шутил он, вряд ли способен любой другой менее серьезный человек. Когда папа шутил, то превращался в ребенка. Весь налет взрослости и научных степеней слетал с него в один миг. Он превращался в ребенка. Но эти моменты были очень редки, но при этом не забываемы.
И это, его предложение, поиграть со мной, в танковое сражение оказалось для меня весьма неожиданным, на фоне его постоянной занятости. Но, не смотря на это, я принял его как должное, как игру двух, совершенно равных по возрасту детей.
И вот я ждал, уже который день, когда же это все, наконец таки произойдет, да и произойдет ли вообще, в конце концов когда-нибудь. Я даже жаловался маме на папу.
Мама же, лучше и дольше меня знавшая этого человека, только лишь вздыхала и отвечала мне:
-Хорошо. Я поговорю с папой.
И она говорила. И он давал ей слово. И опять уходил на почту, на встречу с коллекционерами, или просто, как он говорил, в город. Дело в том, что бабушкин дом, хотя и был двухэтажным, но находился на старой, в прошлом татарской улочке, носившей сейчас название улица Клары Цеткин. Вся застройка ее, с протершимся на углах асфальтом, и заросшими травой прогалинами, имела практически везде один этаж. Но группы построек организовывали собой небольшие Крымские, южные дворики, с маленькими огородами. В каждом таком оазисе деревенской жизни, но в городских условиях, жило по несколько семей, которые колоссально разрастались каждый раз, на летний период. И это все поселение просто не могло называться город. Никак кроме как улица Клары Цеткин оно и не могло называться. Это название как бы объединяло весь этот Шанхай в одно единое целое, напоминающее собой далекое подобие городской окраины. Я помню, что не только автобусы, но и просто машины по этой улочке не ездили, за редким исключением, которым была мусорная машина с колокольчиком мусорщика. И машина с керосином, которая приезжала по моему, пару раз в месяц, в отличие от мусорной, та была два раза в неделю. Водитель керосинщик парковал свою машину-цистерну всегда в одном и том же месте, и, продвигаясь к месту своей парковки, выкрикивал пронзительно громко всего лишь одно слово:
- Керосин!!!

И вот, вдруг, ни с того, ни с сего, мой отец предлагает мне не просто поиграть со мной, ну скажем там, в футбол, или в прятки, или в лото, ан нет, именно в танковое сражение. И перед этим он много мне рассказывал про танки и про Курскую дугу. Он умел рассказывать. Он увлекал меня своими историями, ни сколечко не придуманными им, и не сочиненными, а скорее наоборот, рассказанными с максимальной правдивостью, и точностью, как равному собеседнику, и взрослому человеку. Я жил его рассказами, сам того не замечая, что они проникали глубоко в глубь меня и делали меня незаметно как человека, еще тогда, в детстве. И сейчас, когда мне уже достаточно много лет, я понимаю, что за человек был мой отец. И как много он сделал для меня, при этом как бы особо ничего и не делая.
И вот в тот самый день, когда я уже просто разочаровался в мире и людях окончательно, и надеялся только на очередной поход, на почту, или в парк, на собрание филателистов. Или скажем поездку на море, на целый день с мамой, так как папа в таких мероприятиях просто не участвовал, или разве только изредка, в те дни, когда у него было особенное морское настроение. Именно в это день, когда была потеряна всякая надежда, после завтрака и были произнесены те слова, которые я ждал так долго, что услышав их даже собственно и пропустил сначала мимо своих ушей.
- Разве ты не пойдешь со мной сегодня на ставок, за глиной?
Повторил он свой вопрос второй раз.
- На ставок? - Не понял сначала я.
- Ты что все забыл? Мы же договаривались с тобой, еще на той недели.
- До-договаривались, но, ... но я совсем забыл уже.
- Так ты что передумал?
- Нет, не передумал, просто уже перестал ждать.
- И ты, что хочешь сказать, что танковое сражение тебя больше не интересует? Вот уж не поверю в это. Впрочем, собирайся, скоро пойдем. Ведь надо еще слепить войско, а потом дать ему хорошенько просохнуть на солнце. По этому само сражение, я думаю, будет назначено на завтрашнее утро, без объявления войны.

Ставок находился в другом конце города. И дорога к нему занимала минут 50 для взрослого человека, для ребенка же это был целый поход в неизведанное, в другой мир, в другую реальность. Город по мере нашего продвижения по нему, становился другим. Этажность и архитектура домов стремительно менялась. Этажи росли вверх. Улицы расширялись, движение становилось интенсивным и многополосным. Город оживал в этот утренний час вместе с нами.
На пути нашего следования располагался автовокзал, с которого я уже много, много раз ездил на берег моря, и он был мне до боли знаком. Дальше нам предстояло пройти через рынок, где каждый раз папа покупал мне свежие, малосольные огурцы, несколько штучек, всего копеек за 15, 20. Никогда мне не забыть их волшебного вкуса. Потом, дорога проходила через старый храм и кладбище, на котором располагалась могила известного священника, Архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого). Помню, как папа с особенным интересом рассказывал мне о нем. Мой отец был не верующим человеком, но почему-то, довольно часто, проходя мимо какого-нибудь храма, заводил меня во внутрь, пользуясь, случаем рассказывал мне о нем и его особенностях. Казалось, что круг его интересов просто не знает границ. Он интересовался всем, что только способно хоть чем-то заинтересовать человека.
И, наконец, мы выходили на военное училище, с настоящим плацем, за которым и находился небольшой парк, в центре которого, и была запруженная речушка, образовывающая собой так называемый ставок. Берега, которого, в те времена не имели еще набережных, как в наше время и состояли полностью из белой Крымской глины.
Цель путешествия была достигнута. Мы, наконец, добрались до цели.
Дело в том, что мой папа никогда и ничего не умел и не мог делать своими руками. Все, за что бы он не брался, все не ладилось, и это в лучшем случае, в худшем же, инструмент просто ломался в его руках, или наоборот, мы теряли саму вещь, так неумело разбитую, будучи уроненной, на пол, или просто поврежденной во время ремонта, таким образом, что дальше с ней уже не имело смысла жить в одном помещении. Он умел только одно, и этому делу посвятил всю свою жизнь. Он был профессиональным филологом, а уже потом преподавателем, писателем, филателистом, коллекционером и, наконец, отцом.
И вот сейчас, именно в этот момент, когда он, как ребенок, подбежал к берегу ставка, сел на корточки и тут же начал умелыми и отлаженными движениями добывать глину, причем так, как будто он делал это последний раз еще вчера, я понял что за человек мой отец. Он предстал передо мной совершенно в другом виде.
- Вот здесь садись и отколупывай. - Сказал он мне, указывая на небольшую лунку, возле воды, где кто-то уже до нас набирал для каких-то бытовых целей себе глину.
Я послушался и сделал все именно так, как он мне и сказал.
- На, возьми мой совок. Им получше будет. Сначала вдави его по глубже, а потом уже выковыривай. ... Вот так. ... Да. ... Правильно, молодец.
Я старался все делать так, как он мне и говорил, и у меня стало получаться. Не сразу, но постепенно пакет, взятый нами для глины, стал заполняться. Я уже начал представлять себе то, что можно будет слепить, и как, из этой, уже прощупанной пальцами, не имеющей в себе ни камешка, глине.
- Хороша глина! - Сказал папа.
- Хорошая. - Ответил я, сам не понимая еще, какая бывает она, та самая, которая плохая.
-Я тут еще в детстве набирал, с друзьями. Но многое уже изменилось здесь.
- А, что вы лепили в детстве?
- Да все, что ни попадя. Все. Игрушек тогда было мало. Да и из глины вообще можно сделать все, что угодно.
- Этого нам хватит? - Спросил я.
- Еще бы. Еще и останется много. Ну, пойдем, наверно уже и домой. После обеда начнем лепить армию. Надо теперь это все еще дотащить до дома.
- Давай я понесу? - Сказал я. Пакет у нас был один на двоих, и мы не могли по этой причине распределить груз поровну.
- Ну, давай, неси первый. Когда устанешь, скажешь.
Вид у папы был, прямо скажем измазанный. Он, как и любой маленький ребенок, измазался в глине с ног до головы. Тогда я не обратил на это особого внимания, так как и сам был не чище его. Но теперь хорошо понимаю причину его неряшливости. Она кроется в его отдаче. Он был из числа тех людей, которые полностью отдавались в свое дело, не замечая при этом всех побочных эффектов.
Мы тронулись в путь домой.
Естественно дорога обратно была гораздо тяжелее и труднее дорогу туда. Во-первых, обратно мы шли уже с грузом и понимали, что самое интересное еще только впереди, только эти мысли, возможно, и придавали нам сил. И по этому, когда мы с папой вошли в распахнутую настежь калитку бабушкиного двора, у нас был вид двух уставших, но не потерявших веру в добро, путников.
- Ну-ка, быстро все переодеваться и мыть руки. Ну, надо же было так измазаться. - Сказала мама.
- Так они ж знают места-то. - Произнесла бабушка, намекая на папу. В детстве он весь Симферополь излазил.
- Обед на столе уже почти весь стоит. Вас только и ждали. Сколько можно ходить? Прямо как на море съездили.

* * *

Бабушкины обеды, хочу я вам сказать, это нечто. Если у кого-то из вас живы еще бабушки, то вам, возможно, будет легче меня понять. Особенно если бабушка украинская, то это уже недосягаемые высоты совершенства вкуса и разнообразия блюд. Особенно вареники из вишни. Не из какой-нибудь там вишни, а вишни собственной, Крымской, выросшей у себя во дворе. Такой крупной и сочно-кислой, но при этом с лихвой сдобренной крупнозернистым сахаром, выпустившим из нее сок, и превратившим его тут же в сладкий, горячий сироп, так и норовящий выстрелить наружу при каждом неправильном укусе. Да, такие вареники надо уметь не только готовить, но еще и есть. Не говоря уже о борще на куриных потрошках, со шкварками, с жареной картошкой. И все это приготовлено на керогазе, с его особенным ароматом. И компот из собственных абрикос. Которые созрели на единственном дереве, абрикосе посреди двора и теперь падают сверху, как бомбы, время от времени, как перед этим не лазай по дереву, в попытке собрать весь его урожай. Они, все равно дозревают буквально за ночь, и на утро начинают снова свою бомбардировку.
После такого обеда не то что бы сидеть, лежать тяжело, не говоря уже о том, чтобы лепить танковую армию. И мы с папой, заранее перемешав хорошо глину с водой, до рабочего состояния, ушли спать не второй этаж, под прохладу настоящей, черепичной крыши.

Второй этаж бабушкиного дома существенно отличался от первого своим убранством. Дело в том, что дом вообще-то принадлежал не полностью бабушке, она его разделяла с соседкой Галиной Петровной, ровно пополам, впрочем, как и сам двор, по углам которого стояли сарайчики, где хранились дрова и уголь. Но у моей бабушки сарайчик являлся еще и кухней. И в зимний период нужно было проходить через весь холодный двор ради того, чтобы помешать приготавливаемую пищу. Зато разогревать ее можно было уже на печке внутри самого дома. На второй этаж у каждой хозяйки вела своя собственная, открытая, деревянная лестница. У моей бабушки она при этом еще умела скрипеть. Это была не просто лестница, для меня она служила, чуть ли не космическим кораблем, и теперь, спустя много, много лет я могу, закрыв глаза представить ее в мельчайших подробностях, причем вспомнив даже толщину каждой ее составляющей в сантиметрах.
В бабушкиной половине дома, особенно на втором этаже, стояла Немецкая, трофейная мебель, вывезенная из Германии еще в 45 году. Папин брат воевал на Дальнем Востоке, с Японцами в 45 году и не мог участвовать в ее вывозе. Мебель была куплена дедушкой в самом Симферополе. Тогда все рынки были завалены товаром из Германии.
На окнах висели шторы с рисунком в виде свастики, на столе, в одной из двух спален располагался стол, выполненный в стиле под барокко, на нем всегда стояла маленькая шкатулка, вся обклеенная ракушками, вывезенная из побежденной Японии моим дядей. В маленькой комнате. на стене, за металлической кроватью, висел гобелен со сценами из жизни знати, ориентировочно начала восемнадцатого века, как я теперь понимаю. И все это дополняла огромная печь, расположенная в стене между спальнями и побеленная, как и все другие стены, в голубовато-белый цвет.
Вся атмосфера дома напоминала какую-то сказочную декорацию. Посудите сами, дом в Крыму, мебель из Германии, предметы из Японии, газеты на окнах из России, окна в Татарский дворик. Создавалось ощущение причастности к какой-то сказке. Казалось, что эти все составляющие интерьера собрались здесь совсем не случайно, а с каким-то скрытым и только им самим известным и понятным смыслом. Что эти все предметы давно подружились между собой и, не смотря на свою принадлежность к совершенно разным культурам, давно смешались в одну, свою собственную, созданную ими самими культуру, предназначенную только для данного места, для этого конкретного дома.
Дома, а точнее его половины, которая была куплена у татарской семьи за "три копейки", в момент выселения Татар из Крыма. Дома принадлежавшего какое-то время моему дедушке с бабушкой по папиной линии, а теперь, когда умер дедушка, и осталась жива только бабушка, подстроившегося только под нее, но при этом нисколько не утратившего своей атмосферы, созданной уютом предметов несовместимых культур, но при этом открытого для восприятия моим, тогда еще детским сознанием.
Дедушка был настоящим хозяином, он создавал облик всего того внутреннего пространства, что теперь, я, как совсем еще маленький и несмышленый человек, принимал как должное в свое формирующееся понимание внешнего мира. Мой дедушка был известный портной, а точнее закройщик. Я его никогда не видел живым, но, судя по предметам и обстановке, оставшейся после него и свято хранимой бабушкой, я понимал, где-то в глубине своего детского сознания, что он был очень властный и уверенный в себе человек. И все предметы в доме, даже после его смерти как бы продолжали подчиняться его воле, не смея поменять свое место, или содержимое своих ящиков. Казалось, что все так и застыло на веки в том положении, как было оставлено еще каких-то лет восемь назад.
Бабушка очень любила своего мужа. Она возможно и спорила с ним при жизни, как все женщины, но поступала всегда так, как говорил он. И как теперь я понимаю, продолжала жить с ним в этом ими созданном мире семейного благополучия, но при этом физически оставаясь одна.

Проснувшись на втором этаже, с ощущением не отпускающего сна, которое проявляется только в детстве, с возрастом все реже и реже посещает нас, я, с трудом открыл глаза, пытаясь вспомнить самое радостное, что было в тот момент, когда я засыпал. Ведь оно, это что-то, однозначно было. И я хорошо помню, что оно было очень радостным. Постепенно приходят сладкие воспоминания. Вот мы идем пешком по городу, но куда-то в хорошее место, за чем-то нужным и интересным. Вот мы проходим через рынок, кладбище, парк, ... ставок, глина!!! Ну, конечно же, глина. Мы ее принесли. Мы будем лепить. Как же я мог это забыть в своем сне? Почему мне не приснилось все это? Может быть, сами стены моей спальни увели меня куда-то в сторону других стран, других событий, народов, вой, побед, поражений, шкатулок, штор со свастикой?
Но надо скорее вставать. Скорее вставать и идти вниз, во двор. Ведь я слышал сквозь сон как папа встал раньше меня и возможно уже прошел во двор и сидит, и лепит свою армию. Он начал раньше меня, он меня опередил? А может быть, и нет. Но надо проверить. Надо вставать, одеваться, спускаться. Скорее, скорее. Но еще так мало сил. Организм еще хочет сна.

Внизу под нависающей верандой второго этажа сидит папа. Перед ним пакет с мокрой глиной. Он молча смотрит на нее, в задумчивости. Это хорошо. Он еще не начинал. Еще ничего не сделал. Но он ужу думает над тем, что и как будет лепить. И это уже многое. Надо срочно присоединяться. Но так хочется в туалет.
- Поспал?
- Да. Но почему ты меня не разбудил, когда встал?
- Я не хотел тебя тревожить.
- Вовсе бы ты меня не потревожил.
- Кто тебя знает? Может быть, ты уснул в плохом настроении?
- Может. Но проснулся то я в хорошем.
- Но я то этого не знаю.
- Ты уже придумал свои танки?
- Да. Давай скорее присоединяйся.
- Хорошо, сейчас только пописаю.

И вот мы сидим рядом, на деревянной скамейке, сделанной из двух старых колод. С прибитой к ним сверху, не струганной, не ровной по краям, испещренной множеством дырок от гвоздей, и норками короедов, доске. Она отшлифована временем и штанами тех многочисленных людей, которые неоднократно сиживали ранее на ней. Мой дедушка любил посидеть на ней после обеда, я знаю это из фотографий развешанных в гостиной, у бабушки на первом этаже. Они вставлены в рамку старого, круглого зеркала, таким образом, что когда смотришься в зеркало, как бы невзначай, видишь помимо своего отражения еще и отражения своих родственников. Но они, в свою очередь все смотрят прямо тебе в глаза, и кто знает, возможно, имеют свое отражение внутри тебя.
Папа смотрит на меня и спрашивает:
- Ну, как будем лепить?
-То есть как это, как?
- Какой формы и какого размера? Сколько штук?
- Давай, как игрушечная военная техника, делать.
- Как это?
- Ну, то есть в 43 масштабе. - Произношу я, но не очень уверенно, а как бы спрашивая, и при этом ища поддержки у отца.
Дело в том, что сам, будучи коллекционером, он, так и не привив мне интереса к маркам, привил интерес к коллекционированию моделей машинок в 43 масштабе. И каким-то несогласованным друг с другом образом, мы с папой, всегда, куда бы мы не шли, если встречали по дороге продающиеся машинки, всегда покупали мне, но только одну штуку, не больше. А машинки продавались раньше совершенно в разных местах. Будь то почта, или сувениры, иногда встречались в Союзпечати. К тому моменту у меня накопилась целая коллекция автомобилей, среди которых был даже Пежо купленный моему брату еще в 1963 году и чудом сохранившийся в идеальном состоянии. Модель этой машинки была копией натуральной машины выпускаемой еще в 1914 году. Она естественно составляла центр моей коллекции, и все остальные ее члены просто пристраивались к ней и дополняли собой ее.
Когда папа ездил в командировку, он всегда привозил мне машинки, всегда разные, он знал, и помнил, какие у меня уже есть. Особенно из Саратова, где их тогда собственно и делали.
- Ну, тогда лепи первый, а я буду повторять за тобой, если у тебя получится. - Произнес папа.
- Хорошо. - Сказал я и тут же принялся за работу.
Танк получился сразу. Но вот только масштаб его был скорее где-то 55, или 60, нежели 43. Но, за то внешне он выглядел вполне достойно и привлекательно.
- А дуло, мы будем делать из спичек. - Сказал папа.
- Точно. - Загорелся я. - Но только давай их обмазывать еще глиной для красоты?
- Давай. - Ответил папа и пошел в сарай за спичками, оглядываясь по сторонам, не увидит ли бабушка, как у нее воруют спички.
И мы продолжили лепить. Глины было много, а солнце было еще высоко. Танки получались не совсем одинаковые. Но в целом очень похожие друг на друга. И тут возник сам собой вопрос. Он собственно давно уже висел в воздухе, но никак не мог формулироваться и вот, вдруг вырвался наружу.
- А чем же они будут отличаться друг от друга? - Совершенно справедливо спросил папа.
- Чем, чем? Не знаю чем. - Совершенно обескураженным таким поворотом дел ответил я.
- Может быть, на моих нарисовать звезды? - Вдруг предложил папа.
- А на моих?
- А на твоих, кресты.
- Нет. Так не пойдет. Так мне не нравится. Я не хочу с крестами. У меня будут Советские танки. С крестами пусть будут