- Ja. Mein Kommandant.
- Что ты сказал?
- Ничего. Я просто согласился с тобой.
- Нет. Ты сказал что-то другое.
- Нет. Именно это и сказал.
- Нет. Другое.
- Нет. Это.
- А тогда, что такое "Командате"
- Это то и значит, что я с тобой согласен.
- Нет. - Не унимался я.
- Ну, хорошо, хорошо. Я сдаюсь. Так уж и быть. Но в игре победа будет за мной.
- Ну что, что это слово значит? - Настаивал я.
- Да. Мой командир.
- Ты опять со мной шутишь.
- Я? Шучу? Я никогда с тобой не шучу. Я всегда разговариваю с тобой, как со взрослым.
- То есть ты хочешь сказать, что Комадате, это командир?
- Ну, во-первых не Комадате, а Команданте.
- Ну, допустим. А что тогда во вторых?
- А во-вторых, давай лепить танки и параллельно учить немецкий язык?
- Нет. Мне не интересно.
- Ну, давай хотя бы какие-нибудь основные слова запоминать?
- Мне очень не нравится слово запоминать.
- Хорошо, хорошо. Я буду просто называть вещи по-немецки, а ты можешь их специально стараться не запоминать. Хорошо?
- Хорошо.
- Твоя Panzerarmee будет иметь, какое количество машин?
- Какой панцирь? Я не понимаю тебя.
- Никакой не панцирь. Я сказал, танковая армия.
- Повтори.
- Зачем?
- Ну, повтори. - Уже более угрожающе попросил я.
- Panzerarmee.
- Но ведь это русское слово - панцирь?
- Нет, Немецкое.
- А почему же тогда оно так, похоже, на-русское?
- Потому, что скорее это Русское похоже на-немецкое.
- Как это?
- А вот так вот.
- Ну, как, как?
- Просто оно пришло к нам в язык из Германского, когда-то давно, давно.
- А, ну тогда ладно.
Танков становилось все больше и больше, но лепить их, такие одинаковые было очень скучно, и я сказал:
- А давай еще и солдатиков будем лепить?
- Давай. Но какой они будут формы? - Спросил отец.
- Давай в виде конусов? - Сказал я.
- Давай. Но только тогда, чтобы не перепутать войска, мои будут в виде цилиндриков.
- Хорошо.
И мы продолжили процесс. Время от времени мимо нас проходила мама. Сейчас я понимаю, как приятно ей было смотреть на этот мирный процесс, которым были заняты ее "дети". При этом не отвлекая ее, и давая возможность принадлежать самой себе.
- Вам принести персиков? - Спросила она?
- Пусть абрикосы поедят сначала. - Выкрикнула возлежащая на кушетке, на первом этаже, отдыхающая бабушка.
Кушетка располагалась под огромной копией картины Ильи Репина, "Иван Грозный убивает своего сына". И возлежащая бабушка на этой старенькой кушетке, с двумя валиками, у ее ног, и под головой могла бы напоминать престарелую царицу, если бы не ее простенький халатик, и туго повязанный платок на голове, который она снимала наверно только во время сна.
Возлежа в царственной позе, в самом центре своих владений, она, даже во время отдыха переживала о правильном использовании всех подвластных ей природных ресурсов, расположенных на территории поместья.
Но этот старый абрикос действительно обильно и непредсказуемо мощно плодоносил в этом году, бомбя при этом всю территорию двора. Упавшие абрикосы не все были уже съедобными, но у всех из них внутри имелись косточки. Огромное количество которых, сохло на подоконнике огромного окна первого этажа, расположенного очень низко от уровня земли. Всего каких-то сантиметров 40 - 45.
Раньше, поспав после обеда, мы с папой садились на скамейку под этим подоконником и, разбивая молотком косточки ели их без перерыва практически до ужина. Но сегодня нам всем было чем заняться. Сегодня у нас была другая, более великая цель.
- Нет, мама (Моя мама так называла бабушку). Они не будут сейчас ,есть абрикосы. Я их насквозь вижу. Но персики они съедят.
- Ну, неси им тогда. - Ленивым, но повелительным тоном пропела бабушка.
- Я поставлю на край скамейки, может быть, проголодаются и съедят. Делом заняты детки. Все в работе.
Бабушка ничего не ответила. Возможно именно в этот момент она заснула на несколько моментов тревожным старческим, дневным сном. усталого человека.
- Давай пушки лепить еще? - Вдруг придумал я.
- Давай. А какие пушки?
- Противотанковые.
- А. Понятно. Давай.
- Только пушки уже будем придумывать, кто как сам сумеет. - Заключил я.
И закипела работа. Мы лепили, чередуя танки с солдатиками, а теперь можно было разнообразить процесс еще и пушками. Один танк, 20 солдатиков, одна пушка, еще 10 солдатиков. Глина даже и не собиралась еще кончаться.
Первым пушку сделал я. Она получилась довольно большая и с длинным, длинным дулом, сложенным из нескольких спичек. По всему видно было, что папа пытается повторить мои решения в отношении дизайна моей свежей сотворенной модели противотанкового орудия, которое, конечно же, больше походило на зенитное.
- А чего это твоя пушка такая же, как и у меня? - Спросил я папу.
- Exploration und Stahlen Zeichnungen. - Не моргнув и глазом, выпалил отец.
- Ты опять за свое?
- Ну, я же буду воевать за фашистов. Вот и говорю по-немецки.
- Ты особо не увлекайся. Потому что я тебя не понимаю.
- А что тут понимать-то?
- Ну, вот и скажи по-русски.
- По-русски это значит, что разведка выкрала чертежи.
- Какие чертежи?
- Какие, какие? Твоей секретной пушки.
- Так не честно.
- Так разведка не просто выкрала, а еще и усовершенствовала их и пушка получилась более мощная и от этого стреляет дальше и громче. Вон, посмотри какое дуло толстое.
- Дуло толстое у тебя потому, что ты просто халтуришь, и ленишься лепить аккуратно, как я.
- Я не ленюсь вовсе. Просто это такие новые технологии.
- Нет, ленишься и так просто не честно с твоей стороны. Я так больше не играю. Я не согласен.
- Ну, хорошо, хорошо. Я буду делать другие пушки. Но эту оставлю. Смотри, какая она необычная. У тебя таких нет.
- Конечно, нет, у меня все нормальные, и красивые в отличие от твоей, уродливой.
- Хорошо, тогда я буду делать маленькие и с толстыми стволами.
- Делай.
И папа принялся лепить маленькие пушечки, на небольших колесиках. Они у него получались очень быстро и со временем его артиллерия стала превышать мою, своим количеством.
- Папа, ты халтуришь, так не честно.
- Я совсем не халтурю. Тебе это все кажется. Просто мои пушки меньше размером и от этого неприхотливые, и не требующие большего времени на изготовление.
- Тогда и я буду делать маленькие.
- Делай. Тебе никто не запрещает.
И моя промышленность также перешла на изготовление новой, совершенно облегченной и упрощенной пушечки, практически полностью копирующей свою родственницу со стороны противника.
Дело шло к вечеру, а глина не кончалась, но усталость брала свое. Пальцы уже больше не могли лепить, они перестали подчиняться командам из мозга. По всему было видно, что армии ждут построения, а точнее они уже были построены на всем пространстве зацементированного участка двора, вокруг маленькой круглой клумбы с цветущей и ароматной мятой.
Вся эти зловещие танковые армии противника и моя стояли на обширном участке двора, ощетинившись своими пушками в небо, еще не видя и не зная своего противника, но уже предвкушая завтрашнее сражение, и предвидя всю его тяжесть и серьезность. Перед танками, стройными рядами, были расставлены противотанковые орудия, перед которыми построилась пехота, выполненная в виде конусиков и циллиндриков.
- Может быть, накрыть это все чем-нибудь? - Сказал папа.
- Зачем?
- А вдруг ночью пойдет дождь?
Из сарая выглянула голова бабушки, которая тут же произнесла:
- С чего это вы взяли, что дождь пойдет? Никакого дождя не будет. Вон ни облачка нет на небе. Ишь ты, напридумывали всего. Я тут огород поливаю, а у них вон дождь оказывается, собирается. Им виднее меня все оказывается.
К нам на скамейку, с ее краешку, присела мама.
- Значит, завтра на море не поедем? - Произнесла она.
- Значит, не поедем. - Ответил папа.
- И что ты будешь играть завтра с утра в войну с сыном, и никуда не пойдешь, и отменишь все свои дела?
- А я никуда и не собирался. С чего ты взяла, что у меня завтра какие-то дела?
- Ну, хотя бы с того, что завтра четверг. А по четвергам у вас там филателисты собираются в парке. Разве не так?
- От черт.
- Ну, вот видишь.
- Ну и что. Пусть собираются. Обойдутся без меня. Что я им, центр вселенной что ли?
- Да нет, вовсе не центр. Просто ты еще никогда не пропускал.
- Ну, надо же мне с чего-то и когда-то начинать.
Мама, воспользовавшись тем, что сидела рядом, погладила папу по голове. Он всегда зачесывал свои волосы назад, и от этого у него был большой лоб, который с возрастом все больше и больше увеличивался в своих размерах.
Я, в своем детском сердце навсегда сохранил этот миг их. Позже мне очень редко приходилось видеть их сидящими рядом. Родители прожили вмести до самой смерти. Они сильно сорились, постоянно ругались. Но никогда, никогда не стоял даже вопрос о разводе. Всегда, как-то само собой все решалось и забывалось, или просто сглаживалось со временем. Теперь, спустя огромное количество лет, я понимаю, что семья не распалась тогда в основном благодаря огромной привязанности моей мамы к отцу, любви и соответственно пониманию и заботе друг о друге.
Оба, с тяжелыми характерами, порою просто непримиримые в своих обидах, они прошли всю жизнь рука об руку, даже и не думая о разводе. Может быть, причиной тому служила отдаленность от родительской опеки, может быть просто какая-то внутренняя сила, сдерживающая ситуацию, и не позволяющая ей развиваться в негативном направлении. Только в преклонном возрасте ссоры более, менее прекратились. Как будто каждый отвоевал себе свой участок территории, и при этом старался не заходить на чужую, выработав с годами всевозможные схемы развития боевых действий, и уже не желая ходить десятки раз пройденными тропинками?
Кто его знает, может быть, дело и в этом, а может и просто в том, что с возрастом любой живой организм успокаивается, и становится умнее, уравновешеннее, или наверно просто опытнее?
Мне не понять это никогда, как бы я ни старался копаться во всех своих воспоминаниях, но ясно одно, я полная копия своих родителей, и это не удивительно, и мне пришлось пройти все, что довелось пройти когда-то им, самостоятельно. Но тогда, сидя с папой и мамой, на одной скамейке, мне было хорошо, спокойно и уютно только от одного того чувства и понимания семьи, которая меня окружала, заботилась и лелеяла, не давая даже и намека на то, что все это может развалиться в любую минуту. Тогда мне было спокойно и хорошо.
Наступал вечер, и ужин. После которого не было смысла начинать сражение. По телевизору в это время обычно показывали кино, и мы всей семьей ходили к Галине Петровне смотреть его на цветном экране. Тогда это была большая редкость. У бабушки был телевизор КВН, с водоналивной линзой. Это позже, через год папа купи ей уже другой, цветной телевизор. А сейчас, мы смотрели этот маленький экран, и совершенно не расстраивались от этого. Изредка нас приглашала соседка к себе. После фильмы, иногда мы шли гулять, не далеко. Как правило, всего лишь до соседней улицы и обратно. Но этого уже было достаточно для того, чтобы получить удовольствие от ощущения Крымского, теплого вечера. Ощущения какого-то другого, более ласкового, и таинственного мира южной природы. Такого необычного для жителей средней полосы России. Тем более Москвичей. Жителей огромного мегаполиса, с широкими улицами, и высокими домами, тогда уже по 12 - 14 этажей. Здесь у бабушки, в Симферополе все выглядело по игрушечному, не так агрессивно как дома. Даже люди старались улыбаться друг, другу, не смотря на то, что на улице уже по южному рано, наступали сумерки. Многие, просидев весь дневной зной в своих замкнутых дворах, выходили на улицу вдохнуть свежей прохлады вечернего южного воздуха. Многие, почти все здоровались друг с другом, даже некоторые жители соседних улиц узнавали нас, и произносили: - "Добрый вечер".
В этот вечер мы гуляли с мамой. Она тогда была еще молодая озорная. Могла, например, побегать со мной на перегонки, подурачится. Позже, она сильно изменилась. Практически до неузнаваемости. Но это было потом, а сейчас меня ничего не тревожило, в моем бесшабашном детстве. День заканчивался, надо было возвращаться обратно. Меня ждал завтрашний бой. И я весь, мысленно отдавался ему. Представляя в мельчайших подробностях все сражение. Мне хотелось быстрее возвращаться домой и ложиться спать, только лишь из-за того, что завтра предстоял новый день. В котором меня ждали новые, не испытанные мною ощущения.

Но вот и наступил долгожданный день сражения. Я проснулся достаточно рано, на рассвете. Солнце только начало свой подъем над городом, но тут же осветило все небо первыми, плохо выспавшимися лучами от самого восхода до места заката.
Спать уже не хотелось. В голове прокручивалась схема сражения. Перед глазами вставали все новые и новые отрывки боевых действий. Перевернутые танки, разорванные пушки, многочисленные трупы солдат.
Но до того момента, когда проснется кто-то из взрослых, была еще целая вечность, а спать уже не было никакой возможности. Лучи раннего солнца проникли в мою комнату между старыми, пожелтевшими на окнах газетами и скользнули по фашистским шторам, дав при этом возможность заблестеть тканому рисунку свастики. В другой спальне, где спали мои родители, луч скользнул по Японской шкатулке и, сверкнув на изгибах диковинных ракушек, устремился дальше, к старинному комоду, стоящему в дальнем углу комнаты, который мне был уже не виден через открытую дверь.
Наступало утро, оно пробиралось постепенно своими лучами, лазутчиками, во все углы бабушкиного дома, планомерно, высвечивая их, один за другим. Дом наполнялся утром, просыпаясь всем своим содержимым, всеми своими фибрами впитывая зарю нового дня.
- Мам ты спишь? - Шепотом спросил я.
- Нет. - Сонно ответила мама. - А что?
- Ничего. Просто так.
- Если проснулся, то тихо вставай, одевайся и спускайся вниз, к бабушке. Она давно уже не спит. Наверно уже завтрак готовит. Заодно и скажешь ей, что будешь есть. Может тебя она послушает.
Я тихонько оделся и, скрипя половицами, пошел вниз, затворив за собой сначала дверь комнаты, а затем и дверь на лестницу, продолжив уже скрипеть согретыми солнцем, и пахнущими от этого, покрашенными масляной зеленой краской, деревянными ступеньками старой лестницы.
- Володя, ты? Сынок, встал уже? - Спросила из сарая бабушка.
- Нет, бабушка, это я.
- А, проснулся, ну иди ко мне, помогать будешь.
- Иду.
Я, спустившись на двор, уперся носом прямо в старый мойдодыр, как из сказок Корнея Чуковского. Сейчас таких, и в деревнях-то нет наверно, а вот тогда, во времена моего детства, они стояли практически в каждом дворе. И даже в некоторых домах, где не было водопровода.
Надо было умываться. Но вода еще не согрелась с ночи. Но я хорошо знал, что если не умыться сразу, то потом тем более не умоешься никогда. И чтобы победить свою лень, я решил умыться сразу, решительно и бесповоротно, и даже при этом почистил зубы. Не смотря на то, что холод воды сводил скулы и обжигал зубы, тогда еще молочные, но не менее чувствительные, чем коренные.
Начинался день.
- А что вы с папой-то задумали? - Поинтересовалась бабушка.
- Танковое сражение. - Гордо ответил я.
- Ух, ты! Танковое. Ну, надо же. Молодцы-то, какие. И что же прямо тут? У меня во дворе сражаться-то будете? - Не унималась бабушка.
- Да. А где ж еще-то?
- Ну, да, еще-то и негде больше. Здесь лучше всего. А потом, что поле битвы останется мне?
- Да. Поле битвы. А откуда ты все знаешь?
- Уж я то знаю твоего папу, с детства, и тебя не меньше знаю.
- Бабушка, да мы уберемся за собой, чеснослово.
- И как уберетесь, знаю. Вы бы просто не устраивали ничего, и убираться не надо.
- Не. Не устраивать нельзя. Уже все готово.
- А ну, ладно тогда, воюйте. Но двор потом за собой уберете.
- Уберем бабушка. Обязательно уберем. Только не ругайся.

За столом была опять каша, да еще и с маслом. Я ел через силу, и по этому спешил. В общем, ел через силу. К тому же это была манная каша, а уж ее-то я не люблю еще с детства. Но, надо было есть.
Первым из-за стола выскочил я.
- Все, я пошел готовить позиции. - Сказал я на ходу.
За ночь вся наша боевая техника, вместе с личным составом окончательно высохла. Некоторые танки даже потрескались, но, в целом все выглядело вполне достойно.
Взяв в руки несколько танков, я прошел на самую середину двора и начал расставлять свое войско, выбрав, разумеется, как я думал тогда, самую выгодную позицию. Именно в этот момент подошел папа, и сказал:
- Ты думаешь, что тут тебе будет нормально?
- Да. - Ответил коротко я.
- Тогда, я буду вон там, под абрикосом.
- Хорошо. - Увлеченный расстановкой рассеянно ответил я.
- Но как мы будем уничтожать друг друга?
- То есть это как это как? - Недоуменно спросил я.
- Ну, да, именно как? С помощью камней?
- Я думаю да. - Это будет как бы артиллерия.
- Или авиация?
- Нет, лучше артиллерия. Авиация может залетать куда угодно, а артиллерия способна бить только издалека, да и то, только навесиком. - Немного подумав, произнес я.
- Но тогда где мы возьмем столько камней для снарядов? - Возразил папа.
- На дороге. Айда, на улицу, собирать камни!!! - Не успев сказать до конца эти слова, я встал и бросился к закрытой на ночь калитке.
Действительно на улице валялось много камней, камешков и совсем маленьких, маленьких шрапнелевидных кусочков разбитого колесами машин, асфальта.
- Какие будем брать? - Спросил папа.
- Давай три вида размера. Ну, вот такие, такие, и такие. - Произнес я, показывая папе шаблоны.
- Хорошо. Поехали.
И мы стали собирать камешки в заранее выкраденное у бабушки поганое ведро, приспособленное ей под перенос угля в зимний период.
Ведро подозрительно громко громыхало и тем самым вызвало появление в калиточном проеме головы, а затем и всего туловища бабушки.
- Это, что же то такое вы там задумали? Что один, что другой, одна пара. - Подозрительно ласково произнесла бабушка.
- Мам, да ничего особенного, просто мы камни собираем.
- А зачем это вам вдруг камни-то понадобились, да еще и с дороги? Вон их во дворе сколько зарыто.
- Не, те нам не подходят. Пискнул я.
- Интересно это почему же то они вам не подходят, хотела бы я знать.
- Они большие. - Спокойно, и уверенно сказал папа.
- А эти не большие значит. Понятно. ... Лучше сразу скажите, что вы там такое задумали. А то потом просто поздно будет что-либо спасти.
- Понимаешь бабушка, это снаряды.
- Какие такие снаряды? Что вы там еще такое придумали? Мало того, что я за вами весь двор от глины оттирала, так теперь вы еще снаряды какие-то заготавливаете. Нет, так дело не пойдет. Лучше сразу правду говорите.
- Ну, понимаешь мама, мы будем ими стрелять по танкам и подбивать их тем самым.
- То есть вчера весь двор был в сырой глине, а сегодня будет в сухой. А мне потом это все выметать?
Сказав это, бабушка, на кое-то время пропала из калиточного проема и, воспользовавшись моментом, мы просочились вовнутрь двора. Но, не успев даже поставить ведро с камешками на землю, бабушка появилась вновь, но уже с метлой. И это уже было серьезно. Издалека, она напоминала бабу ягу, только что припарковавшую свою ступу за углом и вышедшую вместе со своей метлой погонять простых людей, тем самым, наведя порядок в этом разбушевавшемся человеческом мире.
- Мама я сам все уберу потом, оставь свою метлу и ступай с Богом.
Сказал папа и, подойдя к бабушке, изъял из ее рук холодное оружие, и прислонил его к стенке сарая, где оно выглядело гораздо миролюбивее, нежели чем в руках бабушки.
Мы продолжили расставлять технику на выбранных позициях, что заняло еще какое-то время.
- Пожалуй, начнем? - Спросил папа.
- Да. Начнем. Я готов. А ты?
- И я готов.
- Но кто будет стрелять первым? И по сколько выстрелов мы будем делать? - Спросил я.
- Я думаю, что стрелять будем одновременно, и по десять выстрелов, любым калибром, на усмотрение, стреляющего. Но мы не разделили снаряды.
Мы сели рядышком на скамейку и быстро, на глаз разделили все наши боеприпасы на шесть кучек по мере уменьшения калибра, но в двойном экземпляре каждую.
- Начнем!!! - Наконец прокричал я.
И мы начали.
Снаряды ложились не впопад. Некоторые перелетали через позиции, некоторые наоборот ложились раньше. Но те единицы из них, которые попадали в цель, разбивали танки и пушки в пыль, разбрасывая во все стороны пехотинцев, которым отрывало руки и ноги осколками.
Снаряды быстро подходили к концу. Сами того, не замечая, мы собрали вокруг себя зрителей. За сражением пришла наблюдать Галина Петровна, которая скорее наблюдала за степенью творимой нами разрухи, нежели чем за самим сражением. Бабушка села на перевернутое ведро возле сарая, и в непосредственной близости от приставленной к стене метлы. Мама сидела на деревянной скамейке и подыгрывала папа, руководя его выстрелами. Даже соседский кот Василий пришел посмотреть на такое событие, но при этом побоялся хорошо знакомой, прислоненной к сараю метлы, и остался наблюдать за сражением с высоты крыши забора соседнего двора. Одним словом все были заняты. Стреляли мы с папой примерно одинаково плохо, соответственно и попаданий было не особо много. Но по мере того, как кончались наши снаряды, сокращалось и количество военной техники, разлетающейся в пыль от редких, но удачных попаданий.
Надо было делать перемирие, для подсчета жертв, и приведения в порядок боевых позиций, так как снаряды были на исходе.
- Все, достаточно, хватит, хватит!!! Не стреляйте! - Закричала мама.
Мы с папой одновременно прекратили огонь. Пыль, поднятая с земли от взрывов и клубы дыма от пороха, медленно уносились ветром в сторону забора Галины Петровны, медленно обтекая ее фартук с обеих сторон и просачиваясь сквозь аккуратно выкрашенный штакетник ее двора, рассеиваясь уже на территории огорода.
Перед нашими глазами открылась картина полного разорения. Нам предстояло подсчитать мертвых и выставить заново оставшуюся технику и людей. Это заняло определенное время. Особенно сами подсчеты были очень сложны. Так как трупы солдат разлетелись в особенно мелкую пыль.
Практически уже подсчитав все свои потери, отступая на карачках, назад, я уперся во что-то мягкое, но при этом неумолимо преграждающее мой путь. Обернувшись, не вставая, я увидел свою родную бабушку с метлой в руках, как ланцелот с копьем. Она не двинулась с места ни на миллиметр. И только произнесла:
- Все.
- Что все? - Спросил я.
- Война закончена.
- Но у нас еще остались танки.
- Да мам, дайте нам доиграть. Мы же обещали тебе убрать все за собой.
- Ладно, еще пять минут, и мое сердце не выдержит этот беспорядок. - Сказала бабушка и тут же стала подметать края поля битвы. Выметая при этом остатки нашей бронетехники, разорванные пушки, и трупы солдат.
- Мама мы сейчас продолжим обстрел и можем попасть в тебя. Отойди, пожалуйста. - Произнес папа.
- В меня вы попасть не сможете. Я санитар. В санитаров не стреляют.
- Ну, бабушка. - Взмолился я. - Отойди, пожалуйста. Я тебя прошу. Вон и Галина Петровна тоже спряталась за своим забором.
Бабушка, видимо уже приняв решение, сдаться, и отойти неловко напоследок махнула метлой и смела целую артиллеристскую батарею в сторону мусорной кучи.
- Бабушка!!! Ну что ты делаешь? Ну, ты что, совсем, что ли ничего не видишь? - Прокричал я.
- Не кричи на бабушку! - Сказал папа.
- Я не кричу, но смотри, что она вытворяет.
- Не вытворяет, она случайно оступилась.
- Она не оступалась. Она просто уже не могла остановиться.
- А я знаю, где они у вас эти пушки-то стоят. Все такое мелкое. Мельче спичечной коробки. А я очень плохо вижу. Вы хотя бы их в зеленый цвет, что ли покрасили бы.
Собрав все перевернутые пушки и расставив их заново в боевом порядке, я произнес:
- Пап, ну давай продолжать обстрел?
- Давай. - Сказал папа.
И война продолжилась.
Кот Василий, на соседской крыше с презрением отвернулся в сторону, тем самым, показывая, что он совершенно не поддерживает все эти бои, и что ему давно уже не до этих игр, так как есть дела, и поважнее. Например, вылизывание задних конечностей, или хвоста.