Об особой манере декламации Бродского упоминали все, кто о нем писал. Ее называли «квинтэссенцией музыкальности и праздником просодии» и говорили, что она связана скорее с просодической структурой текста, чем с «нормальными речевыми интонациями».

Сам же Бродский считал, что манера декламации — именно то, что отличает нормальных людей от политиков: «Не читая и не слушая поэтов, общество приговаривает себя к низшим видам артикуляции, таким, как у политика, торговца шарлатана. <…> Поэзия — не форма развлечения… а наша антропологическая, генетическая цепь, наш эволюционный лингвистический маяк».

Стихи Есенина стараниями одного актера в коллективной памяти теперь присутствуют еще и в аудиоформате. Отдать должное актеру все же необходимо: интонации Есенина он передал с известным сходством.

Между тем, благодаря литературоведам, мы также знаем, что сам Есенин, читая свои стихи на публику, старался передать интонации старшего литературного собрата Николая Клюева: оба старались растягивать слоги так, чтобы приблизить звучание своих стихов к мелодике стихов древних религиозных текстов Юго-Восточной Азии.

Александр Блок читает «О доблестях, о подвигах, о славе»

По свидетельствам современников, Блок, еще учась декламации в юные годы, любил театральные эффекты. Так, например, читая «Больницу» некрасова, он «впадал то в слезливость, то в мелодраматизм». «Жесты были до того уморительны, что мы все помирали со смеху, а моя гостья, особа отнюдь не литературная, совсем устала отсмеха и только слабым голосом повторяла: «Ах, Саша, какой ты комик», — писала М.А. Бекетова.

С возрастом, правда, в голосе Блока становилось все меньше комичного, его все чаще описывают как «неизгладимый в памяти» и «взволнованный и волнующий» — ровно такой, какой необходим для чтения стихов его авторства.

Анне Ахматовой — а вернее, любителям поэзии — в известном смысле повезло: до нас дошло почти восемь часов записей с ее голосом (записей Марины Цветаевой, для сравнения, не сохранилось, вероятно, вовсе, а записи Мандельштама с Пастернаком в общей сложности уместятся на одном компакт-диске). Правда, сохранились лишь послевоенные записи поэтессы — большей частью они сделаны в 50-е.

Те, кто знал Ахматову до войны говорят, что мы многое потеряли: во-первых, с возрастом ее приятный грудной голос как бы ссохся, во-вторых — его сильно сгущает и глушит шум магнитофонной записи.

Декламация Мандельштама, если верить свидетельствам знатоков, весьма типична для поэтов его круга. Интонации, превращенные в распев, своеобразная «затушевка» логических ударений, нарочитое невыделение в тексте эмоций — характерные черты чтения как уже упомянутой Ахматовой, так и Белого, Лозинского и многих других поэтов.

Ритм в стихах подчеркивался нажимами (в записи это особенно заметно, хоть и сложно различить слова), а будь у нас видео с декламацией, вернее всего, на нем бы Мандельштам сопровождал бы эти нажимы жестами — правда, не столько ритмическими, сколько подходящими по психологическому смыслу.

Стихотворение «В Больнице», написанное Пастернаком после перенесенного инфаркта, прочитано ровно той интонацией, какую описал Михаил Поливанов в своей книге воспоминаний «Тайная свобода»: «Его скорее низкий голос шел из глубины и, казалось, захватывал его самого целиком этими произносимыми строками, и все окрашивалось неповторимой интонацией взволнованного, живого и подлинного чувства, где-то почти на грани всхлипывания и захлеба…».

Помимо этой аудиозаписи можно найти небольшой видеофрагмент, где Пастернак декламирует перевод стихотворения «Синий цвет» Николая Бараташвили. Тут поражает уже не столько интонация (которая скорее небрежная), сколько выражение лица — без всяких преувеличений не от мира сего.

Интонация Маяковского, с какой он читал свои стихотворения, — такая же знаковая вещь, как характерная «лесенка», которой он писал. Современники зачастую знакомились со стихами Маяковского на публичных чтениях, и подпадали под его харизму подчас не столько благодаря поэтическому совершенству, сколько за счет голоса и манеры декламации.

«Маяковский… гремел и ласкал своим единственным по могуществу голосом. То он жарким словом трибуна валил с ног врага, то пробуждал своим волнением лирика чувства. Он гнал свои строки неистовым бегом, он испепелял благополучье мещан, он заражал доверием к силе великих идей, которые одни могут дать счастье всему человечеству», — пишет Ольга Форш. Добавить к этому «несравненные глаза», о которых упоминал Юрий Олеша, — и можно смело пытаться представить, как выглядел и звучал романтический идеал современности.

Толстой был одним из первых российских писателей, чьи голоса записали на фонограф, едва-едва появившийся в широком употреблении. В 1918 году в Петрограде создали Институт живого слова, где исследованием записанных голосов занимался профессор С.И. Бернштейн.

Непохоже, чтобы эту сказку давали слушать в начальной школе, однако же впечатление от ее прослушивания навевает воспоминания о первом классе, учебнике чтения и коротких нравоучительных толстовских рассказах: вот ровно таким голосом, кажется, их и должно было читать.