Это цитата сообщения stewardess0202 Оригинальное сообщение
Литература и цитаты. Искусство и музейные экспонаты. Часть 8
Господу Богу помолимся, древнюю быль возвестим!..
«Сказание о двенадцати разбойниках»
Слова Николая НЕКРАСОВА. Музыка Николая МАНЫКИНА-НЕВСТРУЕВА.
«Было двенадцать разбойников,
Был Кудеяр атаман.
Много разбойники пролили
Крови честных христиан!
Господу Богу помолимся, древнюю быль возвестим!
Так в Соловках нам рассказывал инок честной Питирим.
Много добра понаграбили,
Жили в дремучем лесу.
Сам Кудеяр, из-под Киева
Вывез девицу красу.
Господу Богу помолимся, древнюю быль возвестим!
Так в Соловках нам рассказывал инок честной Питирим.
Днём с полюбовницей тешился,
Ночью набеги творил.
Вдруг у разбойника лютого
Совесть Господь пробудил.
Господу Богу помолимся, древнюю быль возвестим!
Так в Соловках нам рассказывал инок честной Питирим.
Бросил своих он товарищей,
Бросил набеги творить;
Сам Кудеяр в монастырь ушёл
Богу и людям служить!
Господу Богу помолимся, древнюю быль возвестим!
Так в Соловках нам рассказывал сам Кудеяр – Питирим!»
«Кому на Руси жить хорошо». «О двух великих грешниках» (1876):
«Господу Богу помолимся,
Древнюю быль возвестим,
Мне в Соловках её сказывал
Инок, отец Питирим.
Было двенадцать разбойников,
Был Кудеяр-атаман,
Много разбойники пролили
Крови честных христиан,
Много богатства награбили,
Жили в дремучем лесу,
Вождь Кудеяр из-под Киева
Вывез девицу-красу.
Днём с полюбовницей тешился,
Ночью набеги творил,
Вдруг у разбойника лютого
Совесть Господь пробудил.
Сон отлетел; опротивели
Пьянство, убийство, грабёж,
Тени убитых являются,
Целая рать – не сочтешь!
Долго боролся, противился
Господу зверь-человек,
Голову снёс полюбовнице
И есаула засек.
Совесть злодея осилила,
Шайку свою распустил,
Роздал на церкви имущество,
Нож под ракитой зарыл.
И прегрешенья отмаливать
К гробу Господню идёт,
Странствует, молится, кается,
Легче ему не стаёт.
Старцем, в одежде монашеской,
Грешник вернулся домой,
Жил под навесом старейшего
Дуба, в трущобе лесной.
Денно и нощно Всевышнего
Молит: грехи отпусти!
Тело предай истязанию,
Дай только душу спасти!
Сжалился Бог и к спасению
Схимнику путь указал:
Старцу в молитвенном бдении
Некий угодник предстал,
Рек: «Не без Божьего промысла
Выбрал ты дуб вековой,
Тем же ножом, что разбойничал,
Срежь его, той же рукой!
Будет работа великая,
Будет награда за труд,
Только что рухнется дерево –
Цепи греха упадут».
Смерил отшельник страшилище:
Дуб – три обхвата кругом!
Стал на работу с молитвою,
Режет булатным ножом,
Режет упругое дерево,
Господу славу поет,
Годы идут – подвигается
Медленно дело вперед.
Что с великаном поделает
Хилый, больной человек?
Нужны тут силы железные,
Нужен не старческий век!
В сердце сомнение крадется,
Режет и слышит слова:
«Эй, старина, что ты делаешь?»
Перекрестился сперва,
Глянул – и пана Глуховского
Видит на борзом коне,
Пана богатого, знатного,
Первого в той стороне.
Много жестокого, страшного
Старец о пане слыхал
И в поучение грешнику
Тайну свою рассказал.
Пан усмехнулся: «Спасения
Я уж не чаю давно,
В мире я чту только женщину,
Золото, честь и вино.
Жить надо, старче, по-моему:
Сколько холопов гублю,
Мучу, пытаю и вешаю,
А поглядел бы, как сплю!»
Чудо с отшельником сталося:
Бешеный гнев ощутил,
Бросился к пану Глуховскому,
Нож ему в сердце вонзил!
Только что пан окровавленный
Пал головой на седло,
Рухнуло древо громадное,
Эхо весь лес потрясло.
Рухнуло древо, скатилося
С инока бремя грехов!..
Слава Творцу вездесущему
Днесь и во веки веков».
В некоторых изданиях последняя строфа:
«Рухнуло древо, скатилося
С инока бремя грехов!..
Господу богу помолимся:
Милуй нас, тёмных рабов!»
Разница в текстах объясняется тем, что известно несколько вариантов главы «Пир на весь мир»:
– наборная рукопись Некрасова 1876 года для журнала «Отечественные записки» за ноябрь 1876;
– сделанный на её основе типографский оттиск 1876 года (с изменениями по цензурным соображениям);
– нелегальное издание Петербургской вольной типографии 1879 года;
– публикация в «Отечественных записках» за февраль 1881 (в урезанном и искажённом виде; вероятно, многие правки внесены редакторами).
«Правильным» авторским вариантом принято считать текст Петербургской вольной типографии – он воспроизводит текст оттиска 1876 года с восстановлением изменённых фрагментов по наборной рукописи автора. В таком виде текст включён в Полное собрание сочинений Некрасова (1982).
Сказ основан на фольклорных легендах о Кудеяре-атамане. Смысл стихотворения Некрасова и первоначальной легенды в песне не сохранён. И в легенде, и у Некрасова герой выступает как народный мститель: бросив разбой, он становится паломником и отшельником, живёт в лесу, но молитвы ему не помогают. Искупление грехов приходит, как только Кудеяр своим старым разбойничьим ножом убивает мучителя-помещика. Также в некрасовском оригинале нет упоминания о том, что инок Питирим и Кудеяр – одно лицо. Вероятно, песня – не стихийная народная обработка, а результат творчества какого-то автора из церковной среды.
ГУКАСОВ Григорий Андреевич (р. 1980) «Тать»
ЦВЕТКОВ Сергей Эдуардович «Атаман Кудеяр»:
«Вот уже без малого пять столетий в селах, разбросанных по берегам Дона и Воронежа, рассказывают о легендарном разбойнике Кудеяре и его несметных кладах, зарытых в землю или укрытых в пещерах. О нём слагают легенды, о нём поют песни. <...> Впрочем, что за человек был знаменитый атаман, народ запомнил нетвёрдо. В одних преданиях он предстает разбойником; в других – опальным боярином, скрывавшимся от гнева грозного царя; в третьих – самозванцем, выдававшим себя за царского родственника, или даже братом Ивана ГРОЗНОГО.
По документам XVI века известен дворянин Кудеяр Прокофьевич ТИШЕНКОВ – изменник, который в 1571 году помог крымскому хану ДЕВЛЕТ-ГИРЕЮ скрытно обойти русские заставы у Оки и сжечь Москву. О нём писал в 1574 году приближённый царя Василий ГРЯЗНОЙ из крымского плена, что были разогнаны все изменники и только «одна собака осталась – Кудеяр». Возможно, его-то разбойничьи подвиги и легли в основу многочисленных легенд о Кудеяре.
Что с ним потом стало, сказать трудно. Один записанный этнографами рассказ утверждает, что поймать Кудеяра власти так и не смогли: «Где-где Кудеяр не разбойничал! И в Калуге, и в Туле, и к Рязани приходил, и к Ельцу, и к Воронежу, и к Смоленску – везде свои станы расставлял и много кладов позарыл в землю, да всё с проклятиями: страшный колдун был. И какою поганой силой владел: раскинет на берегу речки полушубок и ляжет спать; одним глазом спит, другим сторожит: нет ли погони; правый глаз заснул – левый сторожит, а там – левый спит, правый сторожит; а как завидит сыщиков, вскочит на ноги, бросит на воду полушубок, на чём спал, и станет тот полушубок лодкой с веслами; сядет Кудеяр в ту лодку – поминай как звали... Так и издох своей смертью – никак изловить его не могли, как там ни старались».
Тюркское имя Кудеяр образовано от персидского Худояр – «возлюбленный Богом». У КАРАМЗИНА упоминается крымский мурза КУДОЯР, который в 1509 году грубо обошёлся с русским послом МОРОЗОВЫМ, назвав его «холопом». С тем же именем известны послы крымский и астраханский. В XVI веке имя Кудеяр было уже обычным и на Руси, его носили такие известные исторические личности как князь МЕЩЕРСКИЙ и посол МУДЮРИНОВ. «Кудеяр» встречалось как имя собственное в Воронежской, Тамбовской, Саратовской, Харьковской, Курской, Орловской, Тульской, Калужской губерниях. От него пошла фамилия Кудеяров.
По преданиям, записанным в Саратовской и Воронежской губерниях, Кудеяр был баскаком – ханским сборщиком податей, человеком огромного роста. Разграбив подмосковные селения, он с большим богатством возвращался в Орду, но по дороге решил скрыть от хана взятую дань и поселился в Воронежских землях, где стал промышлять разбоем. Здесь он женился на русской девушке – редкой красавице, которую увёз силой.
По легенде, записанной в селе Лох в 1919 году, Кудеяр был царского роду и приходился младшим братом ИВАНУ ГРОЗНОМУ. Царь якобы слышал от кого-то, что родной брат, когда вырастет, лишит его престола, поэтому и решил убить ребёнка. Но его слуги Сим и Иван ослушались царского приказания и вместе с царевичем бежали к турецкому султану. Здесь брат Ивана Грозного был назван Кудеяром и принял ислам. По другой версии Кудеяр является сыном СОЛОМОНИИ, первой жены ВАСИЛИЯ III, отца Грозного. Её силой заточили в монастырь под именем Софьи, для того чтобы Василий III смог жениться на Елене ГЛИНСКОЙ. Соломония родила Кудеяра в монастыре, его вывезли в Керженские леса и тайно воспитывали в лесных скитах.
Согласно ещё одной распространённой легенде, Кудеяр – сын Жигмонта БОТОРИЯ, рождённый еще до того, как его дядя, Стефан БАТОРИЙ стал польским королем. Поссорившись с отцом, Жигмонт бежал к казакам на Днепр. Затем он перешёл на службу к Ивану Грозному под именем князя Габора-Георгия Сигизмундовича. Он был опричником, но после царской опалы бежал и разбойничал, имея лагерь у села Божедаровка, современный Щорск.
В Рязанской и некоторых местностях Воронежской губернии рассказывали, что Кудеяр – опальный опричник, который отбивал скот у местных жителей, грабил и убивал московских купцов. В Севском уезде Орловской губернии Кудеяра вообще считали не человеком, а нечистым духом-«кладовиком», который стережёт заговорённые клады.
С именем Кудеяра связано название множества мелких географических пунктов. Кудеяровых городков, где, по преданию, зарыты разбойничьи клады, известно в Южной России около сотни. На укромное место, под названием Кудеяров Лог, указывали в Задонском уезде. В Липецкой области, на Дону, напротив села Долгого, возвышается гора, именуемая Чёрным Яром, или Городком. На ней лежит очень большой камень синеватого цвета. По преданию, здесь находилась Кудеярова крепость.
В Брянских лесах называли места, где скрыты клады, закопанные Кудеяром. Говорили, что над камнями, прикрывающими эти сокровища, вспыхивают огоньки, а два раза в неделю в 12 часов слышен жалобный плач ребенка.
В числе соратников Кудеяра называют разбойницу АННУ и БОЛДЫРЯ. Рассказывают, что Кудеяр вместе с ними укрывался в донских лесах, грабя караваны купцов, шедших вниз по Дону. Донские казаки ополчились против Кудеяра. Сначала они разгромили ставки Болдыря и Анны, затем добрались до пристанища Кудеяра. Его крепость нельзя было взять ни приступом, ни осадой. Тогда казаки обложили её хворостом и подожгли со всех сторон. Кудеяр зарыл все свои сокровища в землю, поставил над ними свою любимую лошадь, обратив её в камень, чтобы она не сгорела, а сам бежал в лес. Но казаки погнались за ним, взяли в плен, сковали и бросили с Чёрного Яра в Дон.
В поэму Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» включён рассказ ИОНУШКИ «О двух великих грешниках», где говорится о том, что в пожилом возрасте Кудеяр подался в монахи с целью искупить свои грехи. Ему было велено перепилить ножичком дуб, и тогда они будут отпущены. Он потратил на это многие годы. Но как-то польский шляхтич стал перед ним хвастаться, как убивает и мучает своих холопов. Старик не выдержал и всадил нож в сердце пана — и в этот момент дуб рухнул сам собой. На стихи Некрасова написана песня «12 разбойников», входившая, в частности, в репертуар ШАЛЯПИНА».
Раскинулось поле волнистою тканью и с небом слилось тёмно-синею гранью...
Иван Саввич НИКИТИН (1824-1861):
«Раскинулось поле волнистою тканью
И с небом слилось тёмно-синею гранью.
И в небе прозрачном щитом золотым
Блестящее солнце сияет над ним;
Как по морю, ветер по нивам гуляет
И белым туманом холмы одевает,
О чём-то украдкой с травой говорит
И смело во ржи золотистой шумит.
Один я... и сердцу и думам свобода...
Здесь мать моя, друг и наставник – природа.
И кажется жизнь мне светлей впереди.
Когда к своей мощной, широкой груди
Она, как младенца, меня допускает
И часть своей силы мне в душу вливает».
1849
ГЕРАСИМОВ Андрей Викторович (р. 1962) «Поля и леса в окрестностях Алексина»
САВРАСОВ Алексей Кондратьевич (1830-1897) «Рожь». 1881 г. Холст, масло. 45 x 64 см. Государственная Третьяковская галерея, Москва
ШИШКИН Иван Иванович (1832-1898) «Рожь». 1878 г. Холст, масло. 107 x 187 см. Государственная Третьяковская галерея, Москва
«Отчего же надобно непременно быть чёрным, чтоб быть человеком в глазах белого царя?»
ТОРЕЛЛИ Стефано (1712-1780) «Портрет Павла Петровича с арапчонком». 1765-1766 гг. Холст, масло. 176 х 107 см. Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург. Не представлено в постоянной экспозиции
БРЮЛЛОВ Карл Павлович (1799-1852) «Портрет детей Волконских с арапом». 1843 г. Холст, масло. 146 x 124 см. Государственная Третьяковская галерея, Москва
В 1842 году вышел указ, грозивший наказанием тем из российских подданных, которые осмелятся участвовать в торговле неграми. Кроме того, император НИКОЛАЙ I великодушно даровал свободу всякому чернокожему рабу, которому доведётся ступить на российскую землю.
Такое решительное выступление в защиту невольников на другом континенте, в то время как в собственной стране процветает рабство, казалось двусмысленным и труднообъяснимым. Этот странный указ, естественно, вызвал сильное недоумение в российском обществе. Поскольку торговать неграми в России мало кому доводилось, стали подумывать – не намёк ли это на скорое освобождение крепостных?! Общую растерянность того времени замечательно передал декабрист Михаил Александрович ФОНВИЗИН (1787-1854):
«Недавно правительство, увлёкшись тем же духом подражания и европеизмом, решилось приступить к союзу с Англией и Францией для прекращения ненавистного торга неграми. Это, конечно, случилось в минуту забвения, что в России производится в большом размере столько же ненавистная и ещё более преступная торговля нашими соотечественниками, христианами, которых под названием ревизских душ, покупают и продают явно, и присутственные места совершают акты продажи».
Александр ГЕРЦЕН (1812-1870) был более резок в своей оценке этого николаевского указа: «Отчего же надобно непременно быть чёрным, чтоб быть человеком в глазах белого царя? Или отчего он не произведёт всех крепостных в негры?».
Эти, как представляется, справедливые вопросы остались без ответа со стороны императора. Но сравнение положения крепостных крестьян и североамериканских невольников стало популярным в России, особенно после выхода книги Гарриет БИЧЕР-СТОУ (1811-1895) «Хижина дяди Тома» в 1853 году.
Некоторые фрагменты этой книги буквально совпадали с реальностью крепостной России, с той только разницей, что вместо русских крестьян там продавали, разлучали с близкими по произволу господина и держали в колодках африканских рабов. Книга была пронизана обличением несправедливости и осуждением рабства, и стала чрезвычайно популярной у... российских помещиков! Её читали друг другу вслух в гостиных, возмущаясь жестокостью плантаторов, сочувствуя участи негров и совершенно забыв, что русский автор уже написал нечто подобное о рабской жизни своих соотечественников. Таковы причуды человеческой психологии.
Любопытно сравнить два небольших отрывка из книги А. РАДИЩЕВА и романа Г. БИЧЕР-СТОУ:
«На следующее утро, часам к одиннадцати, у здания суда собралась пёстрая толпа. В ожидании торгов люди – каждый сообразно своим вкусам и склонностям – курили, <...> поплевывали направо и налево, бранились, беседовали. ...Выставленные на продажу сидели в стороне и негромко переговаривались между собой. <...> Изнурительный труд и болезни, по-видимому, состарили её прежде времени. Она почти ничего не видела, руки и ноги у неё были скрючены ревматизмом. Рядом с этой старухой стоял её сын... – смышлёный на вид мальчик четырнадцати лет. Он единственный остался от большой когда-то семьи, членов которой одного за другим продали<...>. Мать цеплялась за сына дрожащими руками и с трепетом взирала на тех, кто подходил осматривать его.
– Не бойся, тетушка... <...> Он обещал, если можно будет, продать вас одному хозяину».
«Наступил день и час продажи. Покупщики съезжаются. В зале, где оная производится, стоят неподвижны на продажу осуждённые. Старик лет в 75, опершись на вязовой дубинке, жаждет угадать, кому судьба его отдаст в руки, кто закроет его глаза. <...> Старуха 80 лет, жена его... <...> Женщина лет в 40... Девушка 18 лет, дочь её и внучка стариков… Она держит младенца, плачевный плод насилия, но живой слепок прелюбодейного его отца. Родив его, позабыла отцово зверство, и сердце начало чувствовать к нему нежность. Она боится, чтобы не попасть в руки ему подобного. <...> Едва ужасоносный молот испустил тупой свой звук, и четверо несчастных узнали свою участь, – слезы, рыдание, стон пронзили уши всего собрания…».
Когда из текста убраны точные указания на цвет кожи продаваемых и место действия, не так просто определить – происходит это на русском севере или на американском юге.
Барон Николай Егорович ВРАНГЕЛЬ вспоминал о своих детских впечатлениях от чтения «Хижины дяди Тома»:
«Я помню, как однажды в большой зале сёстры поочередно читали вслух «Хижину дяди Тома» – книгу, которой все тогда увлекались. Слушателями были тётя Ехида и гувернантка; Зайка и я тоже слушали, но прячась в углу.
Большие возмущались рабовладельцами, которые продают и покупают людей, как скотину, плакали над участью бедного Тома, удивлялись, как люди с нежным сердцем могут жить в этой бессердечной Америке.
– У нас тоже продают и покупают людей, – фистулой сказала Зайка.
– Что за глупости ты болтаешь? Откуда ты это взяла? – сердито спросила сестра.
– Продают, – упорно повторила Зайка.
– И бьют, – поддержал я Зайку.
– Перестань болтать вздор. Где ты видел, чтобы кого-нибудь били? Разве тебя когда-нибудь били?
– Нашего конюха Ивана высекли, а вчера отец...
– Как ты смеешь так говорить о своём отце, сморчок! – сказала тётя.
Видя, что я вызвал гнев тётушки, Зайка храбро бросилась мне на помощь:
– А разве папа не купил Калину?
– Это совсем другое дело. Папа его купил потому, что офицер был беден, и ему были нужны деньги.
– Это неважно. Важно, что человека продали и купили, как и в Америке.
– Это ничего общего с Америкой не имеет, – сказала тётя.
– Имеет, имеет, – сказал я.
– Негров привезли издалека, их насильно оторвали от их любимой родины, а наши мужички русские, как и мы, – сказала старшая сестра.
– Моя дорогая, ты совершенно напрасно пытаешься объяснить этим бесстыдным детям то, что ясно, как божий день, – сказала тетя.
– Не отлынивайте, – сказал я. – А почему конюха высекли?
– Он заслужил. Но его наказали не из жестокости, как бедного Тома.
– А почему отец...
– Что?! Да как ты смеешь осуждать отца! – крикнула Ехида и встала. – И тебя за это нужно высечь. Я сейчас пойду к отцу...
– Оставьте, тётя, – сказала Вера, – а вы – марш в детскую в угол.
Так мы и не узнали конца истории бедного Тома, которого нам так было жалко. Зато мы были наказаны за правду. Крестьяне не рабы, а только прикреплённые к земле. Большие, как и мы, знали, что это не так, но только не хотели этого знать».
Из книг:
ТАРАСОВ Б.Ю. Россия крепостная. История народного рабства – М.: Вече, 2011. 320 с. – (Тайны Российской империи).
ВРАНГЕЛЬ Н.Е. Воспоминания (от крепостного права до большевиков) – М.: Новое литературное обозрение, 2003. – 512 с. – (Россия в мемуарах).
АДОЛЬСКИЙ (Одольский) Иван-Большой Григорьевич (после 1686 (91?) - около 1758) «Портрет Екатерины I с арапчонком».1725-1726 гг. Холст, масло. 264 x 200 см. Государственный Русский музей, Санкт-Петербург
ГРООТ Георг Христоф (1716-1749) «Портрет императрицы Елизаветы Петровны на коне с арапчонком». 1743 г. Холст, масло. 85 x 58 см. Государственная Третьяковская галерея, Москва
«Поэзия усадебной культуры...»
МАКОВСКИЙ Константин Егорович (1839-1915) «Помещица (Л.В. Тарновская в своем имении Качановка)». 1886 г. Холст, масло. 83 x 63 см. Сумской художественный музей им. Никанора Онацкого, Украина
Маланья Павловна из «Старых портретов» Ивана ТУРГЕНЕВА:
«...Была Маланья Павловна женщина очень добрая: угодить ей было легко. «Ни она тебя грызь, ни она тебя шпынь», – отзывались о ней горничные. До страсти любила Маланья Павловна всё сладкое – и особая старушка, которая только и занималась, что вареньем, а потому и прозывалась варенухой, раз по десяти на день подносила ей китайское блюдечко – то с розовыми листочками в сахаре, то с барбарисом в меду или с ананасным шербетом. Маланья Павловна боялась одиночества – страшные мысли тогда находят – и почти постоянно была окружена приживалками, которых убедительно просила: «Говорите, мол, говорите, что так сидите – только места свои греете!» – и они трещали, как канарейки.
Будучи набожной..., она очень любила молиться; но так как, по её словам, она хорошо читать молитвы не выучилась, то и держалась на то бедная вдова-дьяконица, которая уж так-то вкусно молилась! Не запнётся ни вовек! И действительно: дьяконица эта умела как-то неудержимо произносить молитвенные слова, не прерывая их ни при вдыханье, ни при выдыханье – а Маланья Павловна слушала и умилялась. Состояла при ней другая вдовушка; та должна была рассказывать ей на ночь сказки, – но только старые, просила Маланья Павловна, те, что я уж знаю; новые-то все выдуманы. <...> Щедра была Маланья Павловна...; но никогда деньгами не подавала – ручек не хотела марать, – а платками, серёжками, платьями, лентами; или со стола пошлёт пирог да жаркого кусок – а не то сткляницу вина. Баб по праздникам тоже угощать любила: станут они плясать, а она каблучками притопывает и в позу становится».
СОРОКА Григорий Васильевич (1823-1864) «Кабинет дома в "Островках", имении Н.П. Милюкова». 1844 г. Холст, масло. 54 x 65 см. Государственный Русский музей, Санкт-Петербург
Из книги Николая Николаевича ВРАНГЕЛЯ (1880-1915) «Старые усадьбы»:
«Белые дома с колоннами в тенистой чаще деревьев; сонные, пахнущие тиной пруды с белыми силуэтами лебедей, бороздящих летнюю воду; старые нянюшки, снимающие пенки с варенья; жирные, обжорливые моськи, ворчащие от сахара и злости; девки-арапки, отгоняющие мух от спящей барыни; Митька-казачок, таскающий длинные чубуки для раскуривания гостям; мухи – летающие, жужжащие, назойливые, кусающиеся, скучные, противные мухи, мухи, засиживающие окна, и стены, и книги, и всё; петухи, кричащие на задворках; мычащие коровы; блеющие овцы; бранящиеся хозяева-помещики; бабушки в чепцах, никому не нужные, штопающие чулки; старые лакеи; босоногие девки, сенные девушки; крепостные актрисы, живописцы, форейторы, музыканты, борзые псы, художники, карлики, крепостные астрономы. Внутри, в комнатах, – чинные комфортабельные стулья и кресла, приветливые круглые столы, развалистые бесконечные диваны, хрипящие часы с ржавым басистым боем, и люстры, и подсвечники, и сонетки, и ширмы, и экраны, и трубки, трубки до бесконечности. И опять мухи – сонные, злые, назойливые, липнущие, кусающие и засиживающие всё.
Вот она, крепостная Россия прошлого, от которой остались только мухи и домашняя скотинка, старые нянюшки, хозяйская воркотня и быль и небылица о крепостной жизни, о роскоши, о красоте быта, о чудачестве дедушек и бабушек. Вот крепостная Россия обжорства и лени, добродушного послеобеденного мечтания, чесания пяток на ночь и игры на гитаре при луне. Вот страна «Евгения Онегина», потом «Мертвых душ», потом «Детства» и «Отрочества», потом «Оскудения» Сергия Атавы. Вот помещичья Россия от Петра Великого и до Царя-Освободителя, полтора века особой жизни, культуры, занесённой из чуждой страны, сделавшейся родной и опять чуждой. Старая повесть о самодурах-помещиках, засекающих крестьян, о тех же помещиках, в часы досуга занимающихся меценатством так же охотно, как ловлей зайцев и лисиц, как заказом вкусного обеда или поркой провинившихся девок... <...>
Когда зачитываешься «Рассказами бабушки», воспоминаниями ВИГЕЛЯ или «Детскими годами Багрова-внука», когда чувствуешь еще живыми и «Евгения Онегина», и «Дворянское гнездо», кажется страшным и невозможным кошмаром, что эта близкая нам быль – уже не явь и унеслась безвозвратно. Просто не хочется верить, что вырублены вишневые сады, что ушли с земли старые помещики, что разуваевы и колупаевы – щедринские герои – заняли их места. Едешь по бесконечным дорогам, вдоль пахотных земель, вдоль шумящих лесов и прихотливых змей-речек, едешь по бедным обнищавшим деревням и с ужасом и тоской видишь разруху, страшную разруху на каждом шагу. Если бы теперь какой-нибудь досужий иностранец или российский Манилов, наподобие тех, что в 30-х годах XIX столетия писали и печатали свои «Прогулки по России», проехался бы на долгих из Петербурга в Москву, в Калугу, в Тулу, в Саратов, не говоря уже о далеких губерниях, – то эта, некогда веселая и безмятежная, прогулка показалась бы ему страшным сном. <...>
Но, Бог весть, создастся ли на старых пепелищах новая, радостная и красивая жизнь...».
СОКОЛОВ Владимир Иванович (1872-1946) «Покинутая усадьба». Начало 1900-х гг. Холст, масло, 62х97 см. Иркутский областной художественный музей им. В.П. Сукачева
ПУШКИН А.С. «Капитанская дочка»
БОРОВИКОВСКИЙ Владимир Лукич (1757-1825) «Екатерина II на прогулке в Царскосельском парке (с обелиском "Румянцева победам" на фоне)». Конец 1800-х – начало 1810-х гг. Холст, масло. 99 x 68 см. Государственный Русский музей, Санкт-Петербург
МИОДУШЕВСКИЙ Иван Осипович (Иосифович, 1831 или 33-1910) «Вручение письма (на сюжет повести "Капитанская дочка")». 1861 г. Холст, масло. 107,5 х 147,5 см. Государственная Третьяковская галерея Москва
ПУШКИН А.С. «Капитанская дочка»:
«На другой день рано утром Марья Ивановна проснулась, оделась и тихонько пошла в сад. Утро было прекрасное, солнце освещало вершины лип, пожелтевших уже под свежим дыханием осени. Широкое озеро сияло неподвижно. Проснувшиеся лебеди важно выплывали из-под кустов, осеняющих берег. Марья Ивановна пошла около прекрасного луга, где только что поставлен был памятник в честь недавних побед графа Петра Александровича РУМЯНЦЕВА. Вдруг белая собачка английской породы залаяла и побежала ей навстречу Марья Ивановна испугалась и остановилась. В эту самую минуту раздался приятный женский голос: «Не бойтесь, она не укусит». И Марья Ивановна увидела даму, сидевшую на скамейке противу памятника. Марья Ивановна села на другом конце скамейки. Дама пристально на нее смотрела; а Марья Ивановна, со своей стороны бросив несколько косвенных взглядов, успела рассмотреть её с ног до головы. Она была в белом утреннем платье, в ночном чепце и в душегрейке. Ей казалось лет сорок. Лицо её, полное и румяное, выражало важность и спокойствие, а голубые глаза и лёгкая улыбка имели прелесть неизъяснимую. Дама первая перервала молчание.
– Вы верно не здешние? – сказала она.
– Точно так-с: я вчера только приехала из провинции.
– Вы приехали с вашими родными?
– Никак нет-с. Я приехала одна.
– Одна! Но вы так ещё молоды.
– У меня нет ни отца, ни матери.
– Вы здесь конечно по каким-нибудь делам?
– Точно так-с. Я приехала подать просьбу государыне.
– Вы сирота: вероятно, вы жалуетесь на несправедливость и обиду?
– Никак нет-с. Я приехала просить милости, а не правосудия.
– Позвольте спросить, кто вы таковы?
– Я дочь капитана Миронова.
– Капитана Миронова! того самого, что был комендантом в одной из оренбургских крепостей?
– Точно так-с.
Дама, казалось, была тронута. «Извините меня» – сказала она голосом ещё более ласковым, – «если я вмешиваюсь в ваши дела; но я бываю при дворе; изъясните мне, в чём состоит ваша просьба, и, может быть, мне удастся вам помочь».
Марья Ивановна встала и почтительно её благодарила. Всё в неизвестной даме невольно привлекало сердце и внушало доверенность. Марья Ивановна вынула из кармана сложенную бумагу и подала её незнакомой своей покровительнице, которая стала читать её про себя. Сначала она читала с видом внимательным и благосклонным; но вдруг лицо её переменилось, – и Марья Ивановна, следовавшая глазами за всеми её движениями, испугалась строгому выражению этого лица, за минуту столь приятному и спокойному.
– Вы просите за Гринёва? – сказала дама с холодным видом. – Императрица не может его простить. Он пристал к самозванцу не из невежества и легковерия, но как безнравственный и вредный негодяй.
– Ах, неправда! – вскрикнула Марья Ивановна.
– Как неправда! – возразила дама, вся вспыхнув.
– Неправда, ей богу, неправда! Я знаю всё, я все вам расскажу. Он для одной меня подвергался всему, что постигло его. И если он не оправдался перед судом, то разве потому только, что не хотел запутать меня. – Тут она с жаром рассказала всё, что уже известно моему читателю.
Дама выслушала её со вниманием. – «Где вы остановились?» спросила она потом; и услыша, что у Анны Власьевны, примолвила с улыбкою: «А! знаю. Прощайте, не говорите никому о нашей встрече. Я надеюсь, что вы недолго будете ждать ответа на ваше письмо».
С этим словом она встала и вошла в крытую аллею, а Марья Ивановна возвратилась к Анне Власьевне, исполненная радостной надежды.
Хозяйка побранила её за раннюю осеннюю прогулку, вредную, по её словам, для здоровья молодой девушки. Она принесла самовар, и за чашкою чая только было принялась за бесконечные рассказы о дворе, как вдруг придворная карета остановилась у крыльца, и камер-лакей вошёл с объявлением, что государыня изволит к себе приглашать девицу Миронову. Анна Власьевна изумилась и расхлопоталась. «Ахти, господи!» – закричала она. – «Государыня требует вас ко двору. Как же это она про вас узнала? Да как же вы, матушка, представитесь к императрице? Вы, я чай, и ступить по придворному не умеете… Не проводить ли мне вас? всё-таки я вас хоть в чем-нибудь да могу предостеречь. И как же вам ехать в дорожном платье? Не послать ли к повивальной бабушке за её желтым роброном?» – Камер-лакей объявил, что государыне угодно было, чтоб Марья Ивановна ехала одна, и в том, в чём её застанут. Делать было нечего: Марья Ивановна села в карету и поехала во дворец, сопровождаемая советами и благословениями Анны Власьевны.
Марья Ивановна предчувствовала решение нашей судьбы; сердце её сильно билось и замирало. Чрез несколько минут карета остановилась у дворца. Марья Ивановна с трепетом пошла по лестнице. Двери перед нею отворились настежь. Она прошла длинный ряд пустых, великолепных комнат; камер-лакей указывал дорогу. Наконец, подошёл к запертым дверям, он объявил, что сейчас об ней доложит, и оставил её одну.
Мысль увидеть императрицу лицом к лицу так устрашала её, что она с трудом могла держаться на ногах. Через минуту двери отворились, и она вошла в уборную государыни. Императрица сидела за своим туалетом. Несколько придворных окружали её, и почтительно пропустили Марью Ивановну. Государыня ласково к ней обратилась, и Марья Ивановна узнала в ней ту даму, с которой так откровенно изъяснялась она несколько минут тому назад. Государыня подозвала её и сказала с улыбкою: «Я рада, что могла сдержать вам своё слово и исполнить вашу просьбу. Дело ваше кончено. Я убеждена в невинности вашего жениха. Вот письмо, которое сами потрудитесь отвезти к будущему свёкру».
Марья Ивановна приняла письмо дрожащею рукою и, заплакав, упала к ногам императрицы, которая подняла её и поцеловала. Государыня разговорилась с нею. «Знаю, что вы не богаты» – сказала она, – «но я в долгу перед дочерью капитана Миронова. Не беспокойтесь о будущем. Я беру на себя устроить ваше состояние».
Обласкав бедную сироту, государыня её отпустила».
Его Императорское Высочество Великий князь Андрей Владимирович
ХАРИТОНОВ Николай Васильевич (1880-1944) «Портрет Великого князя Андрея Владимировича Романова». 1916 г. Бумага, сангина, итальянский карандаш, цветные карандаши, белила. Государственный исторический музей, Москва
Великий князь АНДРЕЙ ВЛАДИМИРОВИЧ РОМАНОВ (1879–1956) - четвёртый сын великого князя ВЛАДИМИРА АЛЕКСАНДРОВИЧА и МАРИИ ПАВЛОВНЫ, внук АЛЕКСАНДРА II. Портрет исполнен с натуры и изображает Андрея Владимировича в походном мундире, со знаками отличия генерал-майора Свиты (1915) и знаками ордена Святого Владимира 4-й (1905) и 3-й (1911) степеней.
На портрете имеется автограф великого князя: «Андрей. 10 Декабря 1916».
Его Императорское Высочество Великий князь Андрей Владимирович (Сокольничий в праздничном одеянии). 1903-1904 гг.
17 (30) января 1921 года в Каннах в Архангело-Михайловской церкви был заключён морганатический брак Андрея Владимировича с Матильдой Феликсовной КШЕСИНСКОЙ (1872-1871). Князь усыновил её сына (тот стал Владимиром Андреевичем).
Из «Воспоминаний» М. Кшесинской:
«Через несколько дней после юбилейного спектакля я устроила у себя в доме обед. Столовая была слишком мала, чтобы поместить всех гостей. Стол был накрыт в зале, где было больше места, и он весь был убран зеленью и цветами. На этот обед я пригласила Великих Князей КИРИЛЛА и БОРИСА ВЛАДИМИРОВИЧЕЙ, которые и ранее бывали у меня, и в первый раз Великого Князя АНДРЕЯ ВЛАДИМИРОВИЧА. Против себя, в центре стола, я посадила Великого Князя Кирилла Владимировича как старшего, направо от себя Великого Князя Бориса Владимировича, а налево от себя Великого Князя Андрея Владимировича, а Великий Князь СЕРГЕЙ МИХАЙЛОВИЧ сел в конце стола, за хозяина. Остальные места были заняты нашими балетными артистками, с которыми я была наиболее дружна, и моими знакомыми.
Великий Князь Андрей Владимирович произвёл на меня сразу в этот первый вечер, что я с ним познакомилась, громадное впечатление: он был удивительно красив и очень застенчив, что его вовсе не портило, напротив. Во время обеда нечаянно он задел своим рукавом стакан с красным вином, который опрокинулся в мою сторону и облил моё платье. Я не огорчилась тем, что чудное платье погибло, я сразу увидела в этом предзнаменование, что это принесёт мне много счастья в жизни. Я побежала наверх к себе и быстро переоделась в новое платье. Весь вечер прошел удивительно удачно, и мы много танцевали. С этого дня в моё сердце закралось сразу чувство, которого я давно не испытывала; это был уже не пустой флирт… <...>
Со дня моей первой встречи с Великим Князем Андреем Владимировичем мы всё чаще и чаще стали встречаться, и наши чувства друг к другу скоро перешли в сильное взаимное влечение.
С этого времени я начала опять вести свой дневник, который после разлуки с НИКИ я совершенно забросила, – и снова стала заносить в него все свои душевные переживания. Точно не помню, что писала я тогда в своём дневнике, но в нём я сознавалась, что мною овладело чувство, какое овладело мною при встрече с Ники. Но я уже не была, как тогда, наивной барышней, я была теперь женщиной, испытавшей и горе, и радости в жизни. Я влюблялась все больше и больше».
Декабрист Якушкин на допросе в Зимнем дворце
ШЕСТОПАЛОВ Николай Иванович (1875-1954) «Декабрист И.Д. Якушкин на допросе в Зимнем дворце». 1950 г. Бумага, гуашь. 43 х 62 см.
Из «Записок И.Д. Якушкина»:
«После 14-го декабря многие из членов Тайного Общества были арестованы в Петербурге; я оставался на свободе до 10-го января. <...>
Я был отправлен в Петербург с частным приставом, который и привёз меня прямо в главный штаб. Тут какой-то адъютант повёл меня к ПОТАПОВУ. Потапов был очень вежлив и отправил меня в Зимний дворец к с.-петербургскому коменданту БАШУЦКОМУ. Башуцкий распорядился, и меня отвели в одну из комнат нижнего этажа Зимнего дворца. У дверей и окна поставлено было по солдату с обнаженными саблями. Здесь провёл я ночь и другой день. Вечером повели меня на верх, и к крайнему моему удивлению я очутился в Эрмитаже. В огромной зале, почти в углу, на том месте, где висел портрет КЛИМЕНТА IX, стоял раскрытый ломберный стол, и за ним сидел в мундире генерал ЛЕВАШЕВ. Он пригласил меня сесть против него и начал вопросом; Принадлежали ли вы к Тайному Обществу? Я отвечал утвердительно. Далее он спросил: Какие вам известны действия Тайного Общества, к которому вы принадлежали? Я отвечал, что собственно действий Тайного Общества я никаких не знаю.
– Милостивый государь, – сказал мне тогда Левашев, – не думайте, чтобы нам ничего не было известно. Происшествия 14-го числа были только преждевременною вспышкою, и вы должны были ещё в 1818 году нанести удар императору АЛЕКСАНДРУ.
Это заставило меня призадуматься; я не полагал, чтобы совещание, бывшее в 18-м году в Москве, могло быть известно.
– Я даже вам расскажу, – продолжал Левашев, – подробности намереваемого вами цареубийства; из числа бывших тогда на совещании ваших товарищей – на вас пал жребий.
– Ваше превосходительство, это не совсем справедливо; я вызвался сам нанести удар императору и не хотел уступить этой чести никому из моих товарищей.
Левашев стал записывать мои слова.
– Теперь, милостивый государь, – продолжал он, – не угодно ли вам будет назвать тех из ваших товарищей, которые были на этом совещании.
– Этого я никак не могу сделать, потому что, вступая в Тайное Общество, я дал обещание никого не называть.
– Так вас заставят назвать их. Я приступаю к обязанности судьи и скажу вам, что в России есть пытка.
– Очень благодарен вашему превосходительству за эту доверенность; но должен вам сказать, что теперь ещё более, нежели прежде, я чувствую моею обязанностью никого не называть.
<...> После отказа Левашев дал мне подписать измаранный им почтовый листок; я подписал его, не читая. Левашев пригласил меня выйти. Я вышел в ту залу, в которой висела картина Сальватора РОЗЫ «Блудный сын». При допросе Левашева мне было довольно легко, и я во всё время допроса любовался «Святою фамилией» ДОМИНИКИНА; но когда я вышел в другую комнату, где ожидал меня фельдъегерь, и когда остался с ним вдвоём, то угрозы пытки в первый раз смутили меня. Минут через десять дверь отворилась, и Левашев сделал мне знак войти в залу, в которой был допрос. Возле ломберного стола стоял новый император. Он сказал мне, чтобы я подошёл ближе, и начал таким образом:
– Вы нарушили вашу присягу?
– Виноват, государь.
– Что вас ожидает на том свете? Проклятие. Мнение людей вы можете презирать, но что ожидает вас на том свете, должно вас ужаснуть. Впрочем, я не хочу вас окончательно губить; я пришлю к вам священника. Что же вы мне ничего не отвечаете?
– Что вам угодно, государь, от меня?
– Я, кажется, говорю вам довольно ясно; если вы не хотите губить ваше семейство и чтобы с вами обращались как с свиньей, то вы должны во всем признаться.
– Я дал слово не называть никого; всё же, что знал про себя, я уже сказал его превосходительству, – ответил я, указывая на Левашева, стоящего поодаль в почтительном положении.
– Что вы мне с его превосходительством и с вашим мерзким честным словом.
– Назвать, государь, я никого не могу.
Новый император отскочил три шага назад, протянул ко мне руку и сказал: «Заковать его так, чтобы он пошевелиться не мог».
Во время этого второго допроса я был спокоен; я боялся сначала, что царь уничтожит меня, говоря умеренно и с участием, что он нападёт на слабые и ребяческие стороны Общества, что он победит великодушием. Я был спокоен, потому что во время допроса был сильнее его; но когда по знаку Левашева я вышел к фельдъегерю, и фельдъегерь повёз меня в крепость, то мне ещё более прежнего стала приходить мысль о пытке; я был уверен, что новый император не произнес слова «пытка» только потому, что считал это для себя непристойным.
Фельдъегерь привёз меня к коменданту СУКИНУ, – его и меня привели в небольшую комнату, в которой была устроена церковь. Воображение моё было сильно поражено; прислуга, по случаю траура одетая в чёрное, предвещала что-то недоброе. С фельдъегерем просидел я с полчаса; он по временам зевал, закрывая рот рукою, а я молил об одном – чтобы Бог дал мне силы перенести пытку. Наконец в ближних комнатах послышался звук железа и приближение многих людей. Впереди всех появился комендант с своей деревянной ногой; он подошёл к свечке, поднёс к ней листок почтовой бумаги и сказал с расстановкой: «Государь приказал заковать тебя». На меня кинулось несколько человек, посадили меня на стул и стали надевать ручные и ножные железа. Радость моя была невыразима; я был убежден, что надо мной совершилось чудо: железа ещё не совсем пытка.
Меня передали плац-адъютанту ТРУСОВУ; он связал вместе два конца своего носового платка, надел его мне на голову и повёз в Алексеевский равелин. Переезжая подземный мост, я вспомнил знаменитый стих: «Оставьте всякую надежду вы, которые сюда входите». Про этот равелин говорили, что в него сажают только «забытых», и что из него никто никогда не выходил. Из саней меня вынули солдаты, принадлежащие к команде Алексеевского равелина, и ввели меня в 1-й нумер. Тут я увидел семидесятилетнего старика, главного начальника равелина, подчинённого непосредственно императору. С меня сняли железа, раздели, надели толстую рубашку в лохмотьях и такие же панталоны; потом комендант стал на колени, надел на меня снятые железа, обернул наручники тряпкой и надел их, спрашивая, могу ли я так писать. Я сказал, что могу. После этого комендант пожелал мне доброй ночи, сказав: «Божья милость всех нас спасёт». Все вышли, дверь затворилась, и замок щёлкнул два раза».
РОЗА Сальватор (1615-1673) «Блудный сын». Первая половина 1650-х гг., Италия. Холст, масло. 253,5 x 201 см. Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург. Зал 238 (Новый Эрмитаж, Большой итальянский просвет)
МАРАТТИ (Маратта) Карло (1625-1713) «Портрет папы Климента IX». 1669 г., Италия. Холст, масло. 123 x 170 см. Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург. Зал 237 (Новый Эрмитаж, Малый итальянский просвет)
the-morning-spb.livejournal.com
(Продолжение следует)
