8 октября - День рождения Марины Цветаевой
Захотелось узнать о Марине Ивановне что-то новое. Нашла в интернете воспоминания о ней Ариадны Эфрон, ее дочери.
Из воспоминаний Ариадны Эфрон о матери
Какой она была?
Моя мать, Марина Ивановна Цветаева, была невелика ростом — 163 см, с фигурой египетского мальчика — широкоплеча, узкобедра, тонка в талии. Юная округлость ее быстро и навсегда сменилась породистой сухопаростью; сухи и узки были ее щиколотки и запястья, легка и быстра походка, легки и стремительны — без резкости — движения. Она смиряла и замедляла их на людях, когда чувствовала, что на нее смотрят или, более того, разглядывают. Тогда жесты ее становились настороженно скупы, однако никогда не скованны.
Строгая, стройная осанка была у нее: даже склоняясь над письменным столом, она хранила «стальную выправку хребта».
Не отвергала моду, как считали некоторые поверхностные ее современники, но, не имея материальной возможности ни создавать ее, ни следовать ей, брезгливо избегала нищих под нее подделок и в годы эмиграции с достоинством носила одежду с чужого плеча.
С природой была связана воистину кровными узами, любила ее — горы, скалы, лес — языческой обожествляющей и вместе с тем преодолевающей ее любовью, без примеси созерцательности, поэтому с морем, которого не одолеть ни пешком, ни вплавь, не знала что делать. Просто любоваться им не умела.
Была равнодушна к срезанным цветам, к букетам, ко всему, распускающемуся в вазах или в горшках на подоконниках; цветам же, растущим в садах, предпочитала, за их мускулистость и долговечность, — плющ, вереск, дикий виноград, кустарники.
С неизменной нежностью, верностью и пониманием (даже почтением!) относилась к собакам и кошкам, они ей платили взаимностью.
Обладала изысканным чувством юмора, не видела смешного в явно — или грубо — смешном. К людям труда относилась — неизменно — с глубоким уважением собрата; праздность, паразитизм, потребительство были органически противны ей, равно как расхлябанность, лень и пустозвонство.
Была человеком слова, человеком действия, человеком долга. При всей своей скромности знала себе цену.
Как она писала?
Отметя все дела, все неотложности, с раннего утра, на свежую голову, на пустой и поджарый живот.
Налив себе кружечку кипящего черного кофе, ставила ее на письменный стол, к которому каждый день своей жизни шла, как рабочий к станку — с тем же чувством ответственности, неизбежности, невозможности иначе.
Все, что в данный час на этом столе оказывалось лишним, отодвигала в стороны, освобождая, уже машинальным движением, место для тетради и для локтей.
Лбом упиралась в ладонь, пальцы запускала в волосы, сосредоточивалась мгновенно.
Глохла и слепла ко всему, что не рукопись, в которую буквально впивалась — острием мысли и пера.
На отдельных листах не писала — только в тетрадях, любых — от школьных до гроссбухов, лишь бы не расплывались чернила. В годы революции шила тетради сама.
Писала простой деревянной ручкой с тонким (школьным) пером. Самопишущими ручками не пользовалась никогда.
Прежде чем взяться за работу над большой вещью, до предела конкретизировала ее замысел, строила план, от которого не давала себе отходить, чтобы вещь не увлекла ее по своему течению, превратясь в неуправляемую.
…Небрежность в почерке считала проявлением оскорбительного невнимания пишущего к тому, кто будет читать: к любому адресату, редактору, наборщику. Поэтому письма писала особенно разборчиво, а рукописи, отправляемые в типографию, от руки перебеливала печатными буквами.
На письма отвечала, не мешкая. Если получала письмо с утренней почтой, зачастую набрасывала черновик ответа тут же, в тетради, как бы включая его в творческий поток этого дня. К письмам своим относилась так же творчески и почти так же взыскательно, как к рукописям.
Талант трудоспособности и внутренней организованности был у нее равен поэтическому дару.
Стихи растут, как звезды и как розы,
Как красота — ненужная в семье.
А на венцы и на апофеозы —
Один ответ: — Откуда мне сие?
Мы спим — и вот, сквозь мраморные плиты,
Небесный гость в четыре лепестка.
О мир, пойми! Певцом — во сне — открыты
Закон звезды и формула цветка.
Закрыв тетрадь, открывала дверь своей комнаты — всем заботам и тяготам дня.
Марина Цветаева. Стихи, посвященные дочери
Да, я тебя уже ревную,
Такою ревностью, такой!
Да, я тебя уже волную
Своей тоской.
Моя несчастная природа
В тебе до ужаса ясна:
В твои без месяца два года —
Ты так грустна.
Все куклы мира, все лошадки
Ты без раздумия отдашь —
За листик из моей тетрадки
И карандаш.
Ты с няньками в какой-то ссоре
Все делать хочется самой.
И вдруг отчаянье, что "море
Ушло домой".
Не передашь тебя — как гордо
Я о тебе ни повествуй! —
Когда ты просишь: "Мама, морду
Мне поцелуй".
Ты знаешь, все во мне смеется,
Когда кому-нибудь опять
Никак тебя не удается
Поцеловать.
Я - змей, похитивший царевну, -
Дракон! - Всем женихам — жених! -
О свет очей моих! - О ревность
Ночей моих!
6 июня 1914
***
На фото - Ариадна Эфрон, 1926г.
Ты будешь невинной и тонкой,
Прелестной - и всем чужой.
Пленительной амазонкой,
Стремительной госпожой.
И косы свои, пожалуй,
Ты будешь носить, как шлем,
Ты будешь царицей бала -
И всех молодых поэм.
И многих пронзит царица,
Насмешливый твой клинок,
И всё, что мне - только снится,
Ты будешь иметь у ног.
Все будет тебе покорно,
И все при тебе - тихи
Ты будешь, как я - бесспорно -
И лучше писать стихи...
Но будешь ли ты - кто знает –
Смертельно виски сжимать,
Как их вот сейчас сжимает
Твоя молодая мать.
1914г.
Марина Цветаева из цикла "Але"
1
Те ж песни и те же заботы.
Такие с тобою друзья!
Такие с тобою сироты!
И так хорошо нам вдвоем:
Бездомным, бессонным и сирым..
Две птицы: чуть встали — поeм.
Две странницы: кормимся миром.
2
И бродим с тобой по церквам
Великим — и малым, приходским.
И бродим с тобой по домам
Убогим — и знатным, господским.
Когда — то сказала: — Купи! —
Сверкнув на кремлевские башни.
Кремль — твой от рождения. — Спи,
Мой первенец светлый и страшный.
3
И как под землею трава
Дружится с рудою железной,
Всe видят пресветлые два
Провала в небесную бездну.
Сивилла! — Зачем моему
Ребенку — такая судьбина?
Ведь русская доля — ему...
И век ей: Россия, рябина...
24 августа 1918
Сердце матери вещун или, как говорят на Руси, — напророчила…
Стихи Ариадны Эфрон
Вправду? Иль может быть, снится
Черная эта река?
Окон пустых глазницы,
Фонарей золотые ресницы,
Лунных домов бока?
Площадью тесной, сонной,
Караул печатает шаг,
Плещется опаленный
В небе забытый флаг.
Если ты сон, то вещий.
Так я приду домой.
Смолоду мне обещан
Матерью мне завещан
Город – мой!
Опубликовано в сборнике
«В краю морошки, снега и жарков»
* * *
И сегодня ищу опять,
Но опять ты уходишь прочь,
Не дозваться и не догнать.
Не остыли твои следы,
Звук шагов твоих слышу я,
Но идёшь, не задев земли,
Но идёшь, не смутив воды,
Ненастигнутая моя.
Веретёнами фонарей
Отражается ночь в реке,
Не сожму я твоей руки
В опустевшей своей руке.
Край одежды твоей ловлю,
Между пальцев — клочок зари.
Знаешь ты, как тебя люблю,
Хоть со мною — заговори!
Иль земная чужда печаль?
Но в какой же тогда тоске
Возвращаешься по ночам
К растоптавшей тебя Москве?
О судьбе дочери Марины Цветаевой
Ариадна Эфрон родилась 18 сентября 1912 г. в Москве. Не умея ещё читать и писать, она наизусть знала стихи Шиллера, Жуковского. К четырём годам Марина Ивановна Цветаева научила дочь читать, к пяти - писать. В шесть лет Аля уже вела дневник. В семь лет она пишет уже стихи.
В 1923 году в сборник "Психея", который вышел в Берлине, Марина Цветаева включила двадцать стихотворений Али, озаглавив их "Стихи моей дочери" и упомянув, что ей семь лет.
В 1922 году выехала с матерью за границу. С 1922 по 1925 годы жила в Чехословакии, с 1925 по 1937 годы — во Франции, откуда 18 марта 1937 года первой из семьи вернулась в СССР. В Париже окончила училище прикладного искусства «Arts et Publicité» и высшую Школу Лувра по специальности «история изобразительного искусства»
После возвращения в СССР работала в редакции советского журнала «Revue de Moscou» (на французском языке); писала статьи, очерки, репортажи, делала иллюстрации, переводила.
27 августа 1939 года была арестована органами НКВД и осуждена по статье 58-6 (шпионаж) Особым совещанием на 8 лет исправительно-трудовых лагерей; под пытками вынуждена была дать показания против отца. О гибели родителей в 1941 г. (мать покончила с собой в эвакуации в Елабуге, отец расстрелян) узнала не сразу. После освобождения в 1948 году работала в качестве преподавателя графики в Художественном училище в Рязани. Была вновь арестована 22 февраля 1949 года и приговорена, как ранее осужденная, к пожизненной ссылке в Туруханский район Красноярского края. Благодаря полученной во Франции «кормящей» специальности работала в Туруханске в качестве художника-оформителя местного районного дома культуры. Оставила серию акварельных зарисовок о жизни в ссылке, часть из которых впервые опубликована только в 1989 году.
“Родина, куда стремилась ее душа, оказалась злобной мачехой, обрекшей вернувшуюся “блудную дочь” на тюрьму и полярную ссылку, на “вечное поселение”. Страна убила ее отца, довела до петли ее мать, погубила всех, кого она любила и кто любил ее. Она могла бы вслед за Бодлером написать “Бочку ненависти”, а писала она о красоте сибирской природы, о неотразимости народной песни и русской речи, о бессмертии неба и земли”. Ефим Эткинд об Ариадне Эфрон
ВЕСНА
Не певунья и не красавица -
По медвежьи трудится, старается,
Напрягается тучами, кручами,
Всеми реками сонно-могучими,
Каждым корнем и каждой жилою,
Всей своей материнской силою,
Сердцевиной таёжного дерева,
Всей упругостью мускула зверева,
Чтоб из треснувшей оболочки
Ледовитого, мёртвого сна,
Появилась дрожащим комочком,
Необсохшим цыплёнком - весна.
1951г.
Опубликовано в сборнике «В краю морошки, снега и жарков»
В 1955 году Ариадна Эфрон была реабилитирована за отсутствием состава преступления. Вернулась в Москву. Член Союза писателей СССР с 1962 года. Подготовила к печати издания сочинений матери. Была хранительницей её архива, оставила воспоминания, опубликованные в журналах «Литературная Армения» и «Звезда». Много работала над стихотворными переводами, в основном с французского (Виктора Гюго, Шарля Бодлера, Поля Верлена, Теофиля Готье и др.). Писала оригинальные стихи, опубликованные только в 1990-е годы.
Гражданский муж («мой первый и последний муж») — Самуил Давидович Гуревич (в семье известный как Муля; 1904—1951, расстрелян), журналист, переводчик, главный редактор журнала «За рубежом». Детей у Ариадны Эфрон не было. Умерла 26 июля 1975 г. в Тарусе.