Закат прекрасен, как душа Лауры,

Как мысль травы, сияюще-зелёной,

Как мысль травы, поднявшаяся выше

Древесных куп над далью ослеплённой.

Темны деревья. Но поля покато

Облиты блеском… Я догадки строю:

К чему столь расточительная трата?

Не связано ли всё, чем жизнь богата

И не напрасна, - с пламенем заката

Надёжнее, чем с утренней зарёю?

Блеск и огонь на бузине укромной.

Блеск и огонь на пыльно-золочёных

Волнисто-старых стёклах кухни тесной,

Раздвинувшейся вдаль, как зал учёных,

И в гроздьях вулканических рябины, -

Как стекловидный пурпур изверженья,

Внезапных, проницаемых прозрачно

И раскалённо-жидких на мгновенье.

Да! Итальянский свет! Пушисто-красный,

Оливковый… В слепящих срезах глины,

На голубятне, в рощах… В ренессансных

И кардинальских пурпурах рябины,

Уже непроницаемых, однако,

Уж не кипящих на пределе жженья.

Но даже весть о допущенье мрака

Черны деревья,

Что вдали горели

Кольчугой медной и драконьей раной

И реяли, как плащ героя рдяный:

Там ночь и осень. Свёртываясь, гаснет

Драконьей кровью клёнов жар багряный.

Но так неукоснительно, так властно

Движенье поступательное света,

Что в ночь уже не веришь.

Сердцу ясно:

Не может тьмою кончиться всё это.

Новелла Матвеева, 1970-е