[показать]
Дедушка Степан
/Участник первой Великой Отечественной войны/
* * *
«Так заканчиваются все войны»
* * *
Из раннего детства почти ничего не помню. В памяти остались какие-то обрывки эпизодов, в которых я, по-видимому, принимал осознанное участие. Об одном из них, который часто возникает перед моими глазами и заставляет ужаснуться, хочу рассказать, тем более что есть и подтверждения очевидцев.
Лето 1942 года, мне четыре с половиной года. Мой отец вместе с его старшим братом Александром Пену расписывали церковь в селе Негря, ныне Хынчештского района. Хотя с тех пор я больше никогда не бывал в этом селе, но как сейчас вижу церквушку на холме, огороженную забором из камня бут. Я плачу у одной из дыр в этом заборе и прошу дядю Александра, чтобы он поймал залетевшую туда очень красивую птицу - удода. Он подходит к забору, засовывает руку в дырку и вытаскивает эту птицу. Оттуда слышно, как пищат птенцы. Подходит отец. Я, подпрыгивая от радости, показываю ему птицу, а из дырки в заборе продолжает доноситься писк. Отец берет у меня птицу и, гладя по головке, незаметно раскрывает ладонь - птица улетает. Облетев круг, она, не обращая внимания на нас, опять залетает в гнездо и птенцы тут же замолкают. От досады я стал сильно плакать и ругать отца, что он специально отпустил птицу. Отец поднял меня на руки и сказал: «Успокойся, сынок, я вернул маму детям. Неужели тебе не жалко, что они так громко плакали и просили отпустить их маму, чтобы она их накормила и напоила? Если бы ты забрал ее домой, то они все умерли бы».
Я успокоился и стал гоняться за цыплятами и маленькими поросятами, которые паслись во дворе. Сколько времени прошло, не помню, но вдруг слышу крик: «Тяните веревки на себя, помогите! Он сейчас свалится на землю вместе с куполом!». Я поднял голову на крик, а там, на верхушке церкви, был мой отец, едва держащийся за наклонившийся купол. Не помню деталей... Но вот я уже на руках у отца, вокруг много людей. Они говорят, что чудо спасло от гибели моего отца. Некоторые смотрят наверх, где сияет свежепозолоченный моим отцом купол с крестом. После выпитых залпом нескольких
стаканов вина отец пришел в себя, прижал меня к себе и сказал: «Вот, видишь, сынок, мы с тобой вернули маму-птицу птенцам и спасли их от гибели, а Бог спас твоего отца. Вырастешь, старайся делать только добро». Старожилы помнят этот случай.
[показать]
Мой отец,Пену Юрий (Иордан) художник, погиб в 1944 году в ВОВ
* * *
В 1943 году отца призвали на военную службу.
1944 год. Через наш поселок днем и ночью в сторону румынской границы шли, не оказывая никакого сопротивления, измотанные немецкие войска. Со стороны Кишинева слышался грохот канонады. В небе изредка появлялись самолеты с красными звездами на крыльях, которые иногда на бреющем полете спускались низко и стреляли по разбегающимся солдатам. Мама, видя это, быстро подхватывала на руки младших брата и сестру (а я умел бегать сам) и прятала нас в погребе. Это повторялось часто.
Однажды калитку открыл высокий подтянутый военный без оружия, но с планшетом на левом боку. Это был отец. Мы бросились к нему, стали целовать и плакать от радости. Думали, отец останется с нами, но оказалось, что он идет по тому же самому пути, что и румынские солдаты.
К великому сожалению, он задержался у нас только на несколько часов, общались мы с ним мало. Отец не успевал отвечать на вопросы соседей, которых интересовало, когда кончится война и что с нами будет дальше. В разгар беседы прибежала наша родственница Евдокия Мирон и в слезах стала умолять отца помочь - немцы напились и стреляют в погребе по бочкам с вином, вино бьет фонтаном. Отец взял меня за руку, и мы пошли к дому деда Георгия Мирона. Отец на непонятном мне языке (потом я узнал от матери, что это был немецкий) что-то сказал немецкому офицеру, который приказал прекратить это безобразие. Инцидент как будто был исчерпан. Мы с отцом вернулись домой. Тогда мы жили у дедушки Степана и бабушки Анны, родителей мамы. Прижавшись к отцу, слушали, как мать упрекает его:
- Юра, когда-то ты швырял деньги налево и направо, говорил, что твои дети будут жить во дворце, расписанном картинами. Сейчас ты уйдешь и, может случиться, не вернешься, а я останусь с тремя детьми на дороге. Ты же знаешь, что дом, в котором мы живем, не наш, новая власть заберет, а у матери в этом маленьком старом доме негде жить.
Отец не успел ответить, как в комнату вбежала бабушка Анна:
- Юра, забирай Аурела и быстро прыгай в окно: пьяные немцы ищут тебя, грозятся расстрелять из-за этого проклятого погреба!
Отец схватил меня, выскочил через окно и побежал между деревьями. Немцы что-то кричали и стреляли в нашу сторону из автоматов.
Перебравшись через забор, мы оказались по ту сторону горки и спрятались в погребе у знакомых. Погони не было, пьяные немцы, наверно, застряли в заборе из густого колючего терна. Только тогда я почувствовал жгучую боль в левом плече и как что-то горячее растекается по руке. Оказалось, что рикошетом от дерева в мое плечо попала пуля. Отец не растерялся (да и я старался вести себя как взрослый), нагрел на костре большую иглу до красноты, согнул ее в виде крючка и рывком вытащил пулю. Я даже не успел заплакать. Правда, рана долго не заживала, и глубокий след на плече остался по сей день. Этот шрам, когда учился в школе, особенно в младших классах, давал мне повод хвастаться перед ребятами, что я, мол, - участник войны. Мальчишки с большим интересом, а некоторые даже с завистью слушали в который раз мой рассказ о войне и встрече с отцом.
Отец, получив известие, что дома все благополучно, крепко обнял, поцеловал меня и сказал:
- Запомни, Аурел, ты самый старший в семье (а мне было тогда неполных шесть лет). Если вернусь, сделаю из тебя хорошего художника, если нет, ты должен стать врачом. Будешь лечить маму: она, больная, остается с вами троими.
Эта встреча с отцом оказалась последней. В конце 1944 года мы получили от него последнее письмо. Он с войны не вернулся. Позже пришло уведомление, что он пропал без вести. Это оставляло какую- то надежду, что он не погиб и, может, вернется. Но этого не произошло. Даже сейчас, когда я сам уже в два с половиной раза старше отца, я все еще жду его. Все кажется, что вот-вот откроется калитка и войдет мой молодой высокий и красивый отец.
Вернулся я к своим лишь когда мне передали, что немцы ушли в сторону села Мерешены (в направлении румынской границы). Увидев меня, дедушка Степан обрадовался и тут же предложил пойти с ним на виноградник принести что-нибудь из еды. Мама не хотела меня отпускать, боялась. Хотя солдат уже не было, в небе часто кружили самолеты, которые иногда спускались так низко, что можно было разглядеть летчика. Дед успокоил маму, и мы пошли. Виноградник находился в полукилометре от дома в сторону леса, в нескольких сотнях метров от села. Посередине виноградника дед вырыл погреб, где держал корову, пряча ее от немцев, которые каждый день, обходя дворы, забирали яйца, кур, поросят и другую скотину. Поверх погреба между черешней и орехом дед построил шалаш, где ночевал сам. Иногда с ним оставался и я. Отсюда он каждый день приносил нам молоко в военных фляжках.
Убедившись, что все в порядке, дед сделал мне знак, что можно спуститься в низину, где находился хороший огород, и собирать овощи. Но не успели мы выкопать молодую картошку, как над нами
стал кружить самолет. Дед забеспокоился, схватил меня за руку, потащил за собой, прижимаясь к земле. Выбравшись из рва, мы притаились под высокими деревьями черешни (какое вкусное варенье готовила бабушка Анна из этой горькой черешни, какие изуми¬тельные пирожки пекла с ней!). Самолет сделал разворот в сторону леса, и через несколько мгновений там, где мы копали картошку, стали рваться бомбы.
- Сволочь! - ругался дедушка. - Наверное, подумал, что мы несем продукты раненым солдатам.
Успокоившись, мы пошли в село. Только вышли на центральную дорогу, а навстречу нам, рыдая, бежит мама:
- Слава Богу, живы! Мы все видели, боялись, что вы погибли. Папа, сколько раз просила тебя - не бери с собой ребенка: если суждено погибнуть, то погибнем вместе.
На второй день в селе было спокойно. Но после обеда вдруг послышались приближающиеся издалека гул и грохот. Оказалось, это колонна машин и танков Советской Армии, освободившей уже поселок Хынчешты и направляющейся в сторону румынской границы. Колонна остановилась напротив нашего дома, на площадке, где мы, дети, играли в футбол. Офицер произнес на русском языке короткую речь, которая тут же была переведена на молдавский язык. Смуглый черноусый солдат сказал:
- Сегодня, 25 августа 1944 года, для большей территории Молдавии и для вашего поселка Хынчешты война закончилась.
Собравшаяся толпа из детей, молодых женщин, стариков стала хлопать, кричать:
- Спасибо, да хранит вас Бог до окончательной победы над фашистами!
Солдат угощали вином, хлебом, брынзой - у кого что было. А мы, ребята, в это время залезали на танки и кричали: «Ура, мы победили!».
Солдаты немного прокатили нас на танках и двинулись в сторону леса. А на том месте, где только что стояла колонна солдат с военной техникой, толпа стала еще больше. Подошли люди с соседних улиц (все вышли из своих убежищ), отовсюду слышалось: «Победа! Победа! Победа! ...»
На следующий день, несмотря на то, что вдалеке еще был слышен грохот пушек, мы с дедом пошли на виноградник. За селом встретили группу военных и гражданских, которые подбирали раненых и погибших. Раненых грузили на машины и куда-то увозили, а мертвых, забрав документы, сбрасывали друг на друга в траншеи и закапывали. Это было как в кошмарном сне. Я заплакал, прижался к дедушке и сказал:
- Как им не жалко бросать людей, как дрова, в эти траншеи?
Дед сурово посмотрел на меня и ответил:
- К сожалению, так кончаются все войны.
И спустя шесть десятилетий перед моими глазами все стоит эта страшная картина.
Мы пошли дальше в сторону виноградника, но почему-то прошли мимо и оказались на опушке леса. Там было еще страшнее: какие-то люди разували и раздевали мертвых солдат. Дед ругался и грозил им божьей карой. Кто-то в ответ буркнул, что, мол, все равно это добро сгниет. Дед не стал больше говорить с ними, и мы принялись собирать сухие ветки для костра. Вдруг из густых зарослей раздался стон. Мы подошли и увидели, что там лежит раненый молодой немецкий офицер. Дед осмотрел его. Оказалось, что у него перебиты обе ноги, а в животе зияла огромная рваная рана, из которой выбухали петли кишечника. Дед засунул их внутрь, прикрыл раненого рубашкой, потом шинелью и сказал, что тот умирает. Вдруг раненый широко открыл глаза, приподнял руку и, показывая на карман, мешая немецкие и русские слова, стал что-то говорить. И дедушка его понял. Из кармана раненого он вынул толстый кожаный бумажник, где находились документы, деньги, письма и фотография, с которой на нас смотрели молодая женщина и две рыжие девочки - близняшки лет пяти, обнимающие папу, того самого офицера, что умирал здесь, в Хынчештском лесу, далеко от своего дома. Раненый из последних сил что-то говорил дедушке, показывая на оборот письма (там был указан его домашний адрес), на хромовые сапоги и на землю. Дед объяснил мне, что раненый просит подождать, пока он умрет, потом забрать сапоги, закопать его и отправить по адресу фотографию, указав место, где он похоронен. Маленькой военной штыковой лопатой, отстегнув ее от пояса раненого, дед принялся копать яму. Не успел он закончить, как офицер скончался. Его мертвое лицо было спокойным, он умер с надеждой, что его близкие когда-нибудь узнают, что он предан земле. Дедушка положил мертвого в неглубокую яму, вложил в карман бумажник, взяв лишь фотографию и документы, прикрыл ему лицо плащом и забросал землей. И вырос холмик у подножия старого дуба.
Дед сдержал свое слово, слово старого воина (участника первой мировой войны): он отправил письмо и документы по указанному адресу в Германию (это я знаю точно), но дошли ли они до адресата, не знаю. Человечностью дедушки Степана, проявленной даже по отношению к врагу, я не перестаю восхищаться и сейчас.