Марьяна Высоцкая, 2011

Глашино

На подоконнике фикус, кошачий корм и валокордин.
Тот, кто держит более трех мурчащих, как правило, спит один.
Тот, кто носит собакам косточки, сочиняет домики воробьям,
От того, как правило, веет горечью неустроенного бабья.
Вот у Глаши все было. Муж, работа, первенец, младший сын.
Через сорок лет муж проснулся и просто ушел босым.
Дети в дом приходили с парами «мама, благословите».
Всех размазало, раскромсало по дольчевите.
Жизнь показалась ей делом навозного маленького жука.
Ну не искать же за шаг до смерти нового мужика.
Как другие во всем этом держатся?! Боже, как?
Кто-то тучится, словно дрожжи.
Боже, не делай меня одной из седых макак.
Не сидеть же на лавочке, не заштопывать дыры карманами.
Не называть же детей проститутками, наркоманами.
Господи, я поживу еще, только оставь под ногами твердь.
Я посижу тут, понюхаю старость, побегаю в салочки с Леди-Смерть.
Глаша шарится по подвалам, в плетеном кошике тащит домой котят.
Знакомые спишут на старость, соседи поскалятся и простят.
У Глаши в мобильном сплошь номера приютов, ветеринарок, таких же Глаш.
Если кто и думает, что обманет смертушку, — это блажь.
Главное — делать усердный вид, всех хвостатых лечить теплом.
Поднимать глаза, причитать: «Поделом мне, Господи, поделом!»
Глаша знает, что жизнь — это вот сейчас, это быть на мушке и ждать суда.
Глаша всем хвостатым дает свой адрес, объясняет, мол: «Вам сюда».

Каждый ангел на Небе несет отчет, каждый должен держать ответ:
Скольких спустил на Землю, скольких забрал на Свет.
Глаша знает, что на планерках по пятницам ее Ангелу есть чем крыть.
Есть что ответить на «Почему она все еще там?», «Кто сливает ей мощь и прыть?».
Бог подходит к нему, говорит:
— Я считаю, что ей пора уже. Я уверен, старик. А ты?
— Нет, Глафиру мою нельзя. У нее коты.

Дети уходят из города
к чертовой матери.
Дети уходят из города каждый март.
Бросив дома с компьютерами, кроватями,
в ранцы закинув Диккенсов и Дюма.

Будто всегда не хватало колючек и кочек им,
дети крадутся оврагами,
прут сквозь лес,
пишут родителям письма кошмарным почерком
на промокашках, вымазанных в земле.

Пишет Виталик:
«Ваши манипуляции,
ваши амбиции, акции напоказ
можете сунуть в...
я решил податься
в вольные пастухи.
Не вернусь. Пока».

Пишет Кристина:
«Сами учитесь пакостям,
сами играйте в свой сериальный мир.
Стану гадалкой, ведьмой, буду шептать костям
тайны чужие, травы в котле томить».

Пишет Вадим:
«Сами любуйтесь закатом
с мостиков города.
Я же уйду за борт.
Буду бродячим уличным музыкантом.
Нашел учителя флейты:
играет, как бог».

Взрослые
дорожат бетонными сотами,
бредят дедлайнами, спят, считают рубли.
Дети уходят из города.
В марте.
Сотнями.
Ни одного сбежавшего
не нашли.

Лучше тебе не знать, из каких глубин
добывают энергию те, кто отчаянно нелюбим,
кто всегда одинок, словно Белый Бим
Черное ухо;
как челюскинец среди льдин -
на пределе слуха -
сквозь шумной толпы прибой
различить пытается хоть малейший сбой
в том, как ровно, спокойно, глухо
бьется сердце в чужой груди.

Лучше тебе не знать, из каких веществ
обретают счастье, когда тех существ,
чье тепло столь необходимо,
нету рядом; как даже за барной стойкой
одиночество неубиваемо настолько,
настолько цело и невредимо,
что совсем без разницы сколько
и что ты пьешь -
ни за что на свете вкуса не разберешь,
абсолютно все оказывается едино;
и неважно, по какому пути пойдешь,
одиночество будет необходимо,
в смысле — никак его не обойдешь.

Лучше тебе не знать, из каких ночей
выживают те, кто давно ничей;
как из тусклых звезд, скупо мерцающих над столицей,
выгребают тепло себе по крупицам,
чтоб хоть как-то дожить до утра;
лучше не знать, как им порой не спится,
тем, кто умеет читать по лицам -
по любимым лицам! -
предстоящий прогноз утрат.
Тем, кто действительно будет рад,
если получится ошибиться.

Лучше тебе не знать тишины, говорить, не снижая тона,
лишь бы не слышать в толпе повсеместного стона:
чем я ему так нехороша?
чем я ей столь неугоден?
Громкость — самая забористая анаша,
лучшая из иллюзий, что ты свободен;
и еще — научись беседовать о погоде,
способ всегда прокатывает, хоть и не нов,
чтоб любой разговор вести не спеша,
лишь бы не знать, из каких притонов — самых безрадостных снов -
по утрам вытаскивается душа.

Лучше тебе не видеть всех этих затертых пленок,
поцарапанных фотографий -
потому что зрачок острее, чем бритва;
лучше не знать механизм человеческих шестеренок,
у которых нарушен трафик,
у которых не жизнь, а сплошная битва -
и никто не метит попасть в ветераны:
потому что их не спасет ни одна молитва,
никакой доктор Хаус не вылечит эти раны.

Лучше тебе не знать ничего о них, кроме
факта, что те, кто всегда живут на изломе,
отлично владеют собой и не смотрятся лживо,
если хохочут, будто закадровым смехом в ситкоме;
что те, кто всегда веселы, и ярко сияют, и выглядят живо, —
на деле
давно
пребывают
в коме.

Правда

Это правда — то, что у нас внутри,
Мы приходим к ней, и она нам рада.
К ней ведут разбитые фонари,
А вокруг нее высокая ограда.

Интересно, что это за цари
Утаили правду от нас в чертоге?
А еще какие-то дикари
Перебили лампочки вдоль дороги...

Это наши страхи убрали свет,
Потому что правда бывает страшной.
Это наши души сошли на нет
И укрыли правду в бездушной башне.

Повтори, пожалуйста, повтори.
Повтори для нас, если это правда.
Это правда — то, что у нас внутри.
Мы приходим к ней, и она нам рада.

Мы приходим к ней, как слепцы во тьме,
Нарушая злые законы эго.
Так смешно за правду сидеть в тюрьме,
Потому что все состоит из ЛЕГО.

А ведь раньше мыльные пузыри
Мы пускали в небо из подворотни.
Это правда — то, что у нас внутри,
Остальное, внешнее, скоро лопнет!

Мы умрем? Конечно же, мы умрем,
Только наша правда не умирает.
Потому она и глядит с добром,
Потому она и зовется раем.

Повтори, пожалуйста, повтори.
Повтори для нас, если это правда.
Это правда — то, что у нас внутри.
Мы приходим к ней, и она нам рада.