[показать]
Над Бабьим Яром памятников нет. Крутой обрыв, как грубое надгробье. Мне страшно. Мне сегодня столько лет, как самому еврейскому народу. Мне кажется сейчас — я иудей. Вот я бреду по древнему Египту. А вот я, на кресте распятый, гибну, и до сих пор на мне — следы гвоздей. Мне кажется, что Дрейфус — это я. Мещанство — мой доносчик и судья. Я за решеткой. Я попал в кольцо. Затравленный, оплеванный, оболганный. И дамочки с брюссельскими оборками, визжа, зонтами тычут мне в лицо. Мне кажется — я мальчик в Белостоке. Кровь льется, растекаясь по полам. Бесчинствуют вожди трактирной стойки и пахнут водкой с луком пополам. Я, сапогом отброшенный, бессилен. Напрасно я погромщиков молю. Под гогот: «Бей жидов, спасай Россию!» — насилует лабазник мать мою. О, русский мой народ! — Я знаю — ты По сущности интернационален. Но часто те, чьи руки нечисты, твоим чистейшим именем бряцали. Я знаю доброту твоей земли. Как подло, что, и жилочкой не дрогнув, антисемиты пышно нарекли себя "Союзом русского народа"! Мне кажется — я — это Анна Франк, прозрачная, как веточка в апреле. И я люблю. И мне не надо фраз. Мне надо, чтоб друг в друга мы смотрели. Как мало можно видеть, обонять! Нельзя нам листьев и нельзя нам неба. Но можно очень много — это нежно друг друга в темной комнате обнять. Сюда идут? Не бойся — это гулы самой весны — она сюда идет. Иди ко мне. Дай мне скорее губы. Ломают дверь? Нет — это ледоход... Над Бабьим Яром шелест диких трав. Деревья смотрят грозно, по-судейски. Все молча здесь кричит, и, шапку сняв, я чувствую, как медленно седею. И сам я, как сплошной беззвучный крик, над тысячами тысяч погребенных. Я — каждый здесь расстрелянный старик. Я — каждый здесь расстрелянный ребенок. Ничто во мне про это не забудет! «Интернационал» пусть прогремит, когда навеки похоронен будет последний на земле антисемит. Еврейской крови нет в крови моей. Но ненавистен злобой заскорузлой я всем антисемитам, как еврей, и потому — я настоящий русский!
(Бабий Яр. Евгений Евтушенко, 1961 год)
Я надену звезду Давида В день всемирной еврейской скорби. Мне ни капли не будет стыдно Этой жёлтой звезды позорной. Я надену её как Память О шести миллионах евреев. То же самое было б с нами, Если б мы родились в то время. Нас бы так же сгноили в гетто, Расстреляли во рвах и ярах... Разве можно забыть об этом? Эту память время не старит. Знаем точно, что нас сожгли бы В бухенвальдской, в освенцимской топке... Разве мир придёт под оливы, Если будем беспечны и робки? Разве станет обычным шрамом Эта кровоточащая рана, Если нам продолженьем драмы Угрожают из Тегерана? Если в мире большом и малом Всё плодятся тёмные силы И со свастиками вандалы Оскверняют наши могилы? Да, у Памяти груз тяжёлый, Но его сохранить должны мы, Чтоб с нагрудной звездою жёлтой Вновь не стать крематорским дымом. Новый век и те же обиды? Чем их вырвать навеки с корнем? Я надену звезду Давида
В день всемирной еврейской скорби.
(К сожалению - автора не знаю)
Мама, отчего ты плачешь, Пришивая мне на платье Желтую звезду? Вот такое украшенье Хорошо б щенку на шею - Я его сейчас же приведу. А куда уводят наших, Может, там совсем не страшно, Может, там игрушки и еда? Мне сказал какой-то дядя, Сквозь очки в бумажку глядя, Что назавтра нас возьмут туда. Посмотри, какая прелесть, Вот оркестр играет фрейлехс, Отчего так много здесь людей? Мама, ну скажи мне, мама, Кто тут вырыл эту яму И зачем нас ставят перед ней? Что ты плачешь, ты не видишь - Их язык похож на идиш, Ну почему все пьяные с утра? Может быть, в войну играют, Раз хлопушками стреляют... Мама, это вовсе не игра. Мама, отчего ты плачешь,
Мама, отчего ты пла...