Есть такие дни, когда всё идёт не так. Вот прямо с утра – будильник не прозвенел, кофе убежал на плиту, начальник наорал при всех. И ты тащишься домой, и думаешь только одно: добраться, закрыть дверь, лечь и не видеть никого.
У Дениса был именно такой день. Да что там день – такая жизнь последние полгода.
Полгода после развода. Пустая однушка на окраине. Тишина, от которой хочется выть. Раньше он возвращался – а там Катя. Запах еды, телевизор бормочет, тапочки у двери. А теперь темнота за дверью и холодильник с одиноким пакетом кефира.
Декабрь. Мороз под двадцать. Денис шёл дворами, срезая через детскую площадку. Фонари горели через один – половина побитая ещё с осени, и никому дела нет. Снег скрипел под ботинками так громко, что казалось на весь район. Ни души вокруг. Нормальные люди в такой холод по дворам не шляются.
Он уже почти прошёл мимо мусорных баков, когда краем глаза зацепил что-то. Пакет. Обычный белый пакет-майка, полузасыпанный снегом у забора. Мало ли мусора валяется.
И тут пакет шевельнулся.
Денис встал как вкопанный.
Сердце дёрнулось куда-то вниз. Первая мысль: крыса. Точно крыса. Здоровая, жирная, помоечная. Надо просто побыстрее пройти мимо.
Он уже сделал шаг. И второй.
А потом из пакета донёсся звук. Не писк – нет. Скорее хрип. Тихий, надсадный, будто кто-то из последних сил пытался позвать на помощь, но голоса уже почти не осталось.
Денис остановился.
– Да ёлки-палки, – пробурчал он, и голос прозвучал странно громко в морозной тишине.
Развернулся. Подошёл. Присел на корточки. Пальцы в тонких перчатках не слушались – узел на пакете затянули на совесть, будто специально, будто тот, кто завязывал, хотел, чтобы наверняка.
Денис стянул перчатку зубами, дёрнул узел – не поддаётся. Дёрнул ещё раз, сильнее, ногтями впиваясь в полиэтилен. Пакет затрещал, разошёлся – и Денис отшатнулся.
Кот.
Нет, не кот – то, что когда-то было котом. Комок слипшейся шерсти, грязной, мокрой, заледеневшей по краям. Худой, позвонки торчат.
Кот не дёрнулся. Не зашипел. Лежал на боку, и только ребра ходили мелко-мелко – часто и неглубоко, будто дышать ему было больно, но он всё ещё зачем-то дышал.
– Ты живой вообще? – Денис спросил шёпотом, и сам не понял, зачем шепчет.
Кот приоткрыл один глаз. Мутный, жёлтый, с красными прожилками. Посмотрел. И закрыл обратно.
Вот и весь разговор.
Денис сидел на корточках перед этим пакетом, и мороз уже забирался под куртку, леденил колени через джинсы, щипал уши. Нормальный, взрослый, здравомыслящий мужик. Тридцать четыре года. Инженер. Разведён. Кота в жизни не держал, хомяка в детстве – и того мать кормила.
Денис, сам от себя не ожидая, осторожно, двумя руками, переложил кота из пакета под куртку, за пазуху. Кот весил всего ничего. Как пустой пакет.
– Ну ты и дурак, Денис Андреич, – сказал он себе вслух и быстро зашагал домой.
До подъезда метров триста. Денис почти бежал, чувствуя, как деревенеют пальцы, как ветер режет щёки.
В подъезде теплее, но ненамного. Лифт, как и всегда, не работал. Четвёртый этаж пешком, с котом на руках, задыхаясь – не от тяжести, от какого-то нервного, дурного возбуждения, которое он сам себе объяснить не мог.
Дома он положил кота на диван и включил свет. И только тут, при лампе, увидел – кот рыжий. Точнее, когда-то был рыжий. Сейчас шерсть такого цвета, как бывает грязный снег в марте – бурая, свалявшаяся, с ледяными катышками.
Ведь был же чей-то. А потом стал ничей.
Денис стоял посреди своей холодной, неуютной квартиры и смотрел на кота, и думал – а ведь это же почти про него. Был чей-то. Стал ничей.
– Ладно, – сказал он, больше себе, чем коту. – Ладно. Разберёмся.
Открыл кран, подождал горячую воду. Нагрел полотенце на батарее. Осторожно обтёр кота – тот не сопротивлялся, только слабо вздрагивал. Завернул в сухое.
Чем кормить кота, Денис не знал. Совсем. Молоко? Вроде котам дают молоко. Он порылся в холодильнике – молока нет. Есть кефир, который неделю стоит. Две сосиски. Плавленый сырок «Дружба».
– Извини, брат, – Денис положил перед котом блюдце с раскрошенной сосиской. – Чем богаты.
Кот не пошевелился. Не повернул головы. Лежал тряпочкой.
Денис сел рядом, прямо на пол, спиной к дивану. Достал телефон, набрал: «кот замёрз что делать». Интернет выдал кучу ссылок – согревать постепенно, не растирать, тёплая вода, к ветеринару, срочно к ветеринару.
Ветклиника ближайшая – на Ленина, круглосуточная. Он позвонил. Гудок, второй, третий.
– Ветеринарная клиника «Лапа», слушаю вас, – девичий голос, усталый, ночной.
– У меня тут... кот. Нашёл на улице. В пакете. Он не двигается почти.
– Температура тела? Десна какого цвета? Зрачки реагируют?
– Я... Откуда я знаю, какого цвета дёсны?! Он синий весь!
Девушка на том конце помолчала.
– Привозите утром, с восьми принимаем. Не кладите на батарею, не грейте феном. Заверните в одеяло, положите рядом бутылку с тёплой водой. Если доживёт до утра – шанс есть.
Если доживёт до утра.
Денис нажал отбой и посмотрел на кота. Кот лежал всё так же, и полотенце вокруг него казалось слишком большим, слишком белым – как будто не полотенце, а саван.
– Нет, – сказал Денис. – Нет, брат. Ты мне это брось.
Он нашёл в шкафу старое одеяло – то самое, Катино, с оленями, которое она почему-то не забрала. Завернул кота, подоткнул со всех сторон, как ребёнка. Набрал в пластиковую бутылку тёплой воды, пристроил сбоку. Кот не реагировал. Лежал – и только эти мелкие, частые вздохи рёбер говорили, что жизнь ещё тут, ещё цепляется.
Денис сел на пол рядом с диваном. Спиной к стене, колени к подбородку. Двенадцатый час ночи. За окном – мороз, тишина, редкие фары по потолку. Квартира – как коробка из-под обуви: маленькая, пустая.
Он должен был лечь спать. Завтра на работу к восьми, будильник в шесть тридцать, и Петрович опять будет орать из-за отчёта. Нормальный человек лёг бы спать.
А Денис сидел и смотрел на кота. И в какой-то момент начал говорить. Сам не заметил как. Тихо, вполголоса, как будто кто-то невидимый нажал кнопку, которая полгода была заблокирована.
– Знаешь, я ведь тоже... вроде как в пакете сидел. Полгода. Только не в сугробе, а в этой вот квартире. Завязали – и готово. Сиди, не рыпайся.
Кот не реагировал. А Денис продолжал. И с каждым словом ему становилось легче физически, как будто из грудной клетки вытаскивали что-то тяжёлое, ржавое, что давило изнутри и мешало нормально вдохнуть.
– Катя ушла в июне. Знаешь, не как в кино – без скандалов, без битья посуды. Просто пришёл с работы, а на кухне записка. В двадцать первом веке – бумажная записка. «Денис, я ухожу. Борщ на плите. Ключи на тумбочке». Борщ, представляешь? Она мне борщ сварила и ушла.
Он усмехнулся. Горько, одним уголком рта.
– Я потом звонил ей. Раз двадцать. Тридцать. Она трубку брала, говорила спокойно, как с чужим. «Денис, мы всё обсудили. Пожалуйста, не звони». Ей было просто... всё равно.
Кот чуть пошевелил ухом. Или Денису показалось – в полутьме не разберёшь. Но он решил, что не показалось. Что кот слушает.
– Мужику, знаешь, трудно в таком признаваться. Мужик должен, ну, ты в курсе, плечи расправить, зубы сжать, и вперёд. А я... Я не мог. Приходил с работы и ложился на этот диван, на котором ты сейчас лежишь, и смотрел в потолок. Часами. Я этот потолок изучил лучше, чем свою жизнь.
Денис замолчал. Потянулся к коту, осторожно тронул через одеяло – тёплый. Уже теплее, чем был. Или рука замёрзла – непонятно.
– Мать звонит – говорю, всё нормально. Санёк с работы зовёт пиво пить – не, занят. Никому не скажешь. Потому что скажешь – и что? Мужик, сорок лет, и плачет по бабе? Смешно. Всем смешно. Кроме тебя.
Он вдруг осёкся, потёр лицо руками. Жёстко, ладонями, как будто хотел содрать что-то.
– А знаешь, что самое паршивое? Я ведь сам виноват. Не бил, не пил, не гулял – нет. Просто... не замечал. Она говорила – давай куда-нибудь съездим. А я – устал, давай в следующие выходные. Она – давай хотя бы погуляем. А я – холодно, дождь, давай дома. Вот и всё.
Часы на телефоне показывали половину второго. Денис поднялся, сходил на кухню, подогрел воды в блюдце – не горячую, чуть тёплую, как советовали в интернете. Поднёс к морде кота, наклонил аккуратно. Кот не пил. Но носом – дёрнул. Потянул воздух, слабо, как будто принюхивался.
– О! – Денис обрадовался так, будто этот кот забил гол на чемпионате мира. – О, ты давай, давай. Понюхай хотя бы.
Он обмакнул палец в воду и коснулся кошачьих губ. Кот дёрнул языком – машинально, рефлекторно. Лизнул. Один раз. Второй.
– Вот! Вот так! Молодец. Молодец, рыжий.
Денис сидел на полу, держал блюдце перед мордой кота и улыбался.
Три часа ночи. Четыре. За окном начинало синеть – не светать ещё, а именно синеть, тем особенным предутренним цветом, когда ночь уже устала, но день ещё не пришёл.
И вот тогда Денис услышал.
Тихо. Еле-еле. Как будто где-то далеко работает маленький моторчик. Или стучит чьё-то крохотное сердце – не в груди, а в горле.
Кот мурлыкал.
Глаза закрыты, морда уткнулась в одеяло с оленями, лапы поджаты – а из этого жалкого, грязного, полумёртвого тельца шёл звук. Мурлыканье. Тихое, надтреснутое, прерывистое – но оно было.
И Денис, сидя на полу в пустой квартире в четыре утра, вдруг почувствовал, как у него защипало в глазах.
И Денис подумал: если этот кот ещё может мурлыкать – может, и у него не всё кончено?
В семь утра Денис уже стоял у дверей клиники. Кот лежал за пазухой – Денис засунул его прямо в куртку, к телу, и шёл по морозу, чувствуя через свитер мелкую дрожь чужого сердца.
Ветеринар развернула одеяло, осмотрела, помяла живот, заглянула в пасть. Молча. Денис стоял рядом и не дышал.
– Обезвоживание сильное. Истощение. Но жить будет.
Денис выдохнул так, что ветеринарша подняла голову и посмотрела на него странно. С интересом. Как будто увидела что-то, чего не ожидала увидеть в мужике, притащившем уличного кота в семь утра.
– Ваш?
– Теперь мой.
Он сам удивился, до чего же легко это вылетело. Без раздумий, без «ну, посмотрим», без «пока пусть поживёт». Мой. Точка.
В зоомагазине через дорогу Денис купил корм, миски, лоток, наполнитель. Стоял у кассы с полными руками и думал: ещё вчера он не знал, что бывает «наполнитель комкующийся» и «наполнитель впитывающий». А теперь знает. И почему-то это казалось важным.
Кота он назвал Пакет. Хотел серьёзно, как-нибудь благородно. Маркиз. Барон. Но Санёк с работы спросил: «Как назвал-то?», и Денис ляпнул: «Да Пакет пока», – и всё, прилипло.
Через две недели Пакет отъелся, оказался нагло-рыжим, горластым и очень бессовестным. Спал на подушке Дениса, жрал только влажный корм – сухой презрительно закапывал лапой, – орал в шесть утра, требуя завтрак, и скидывал вещи со стола просто потому, что мог.
Квартира перестала быть коробкой.
Денис возвращался с работы – и за дверью слышал мяуканье. Открывал – и Пакет нёсся по коридору, задрав хвост трубой, бодался башкой о ноги, мурлыкал, как трактор «Беларусь». И Денис всякий раз ловил себя на одном и том же – он торопился домой. К живому, тёплому, наглому и своему коту.
Иногда вечером, когда Пакет укладывался на коленях и заводил свой моторчик, Денис думал: странно. Он ведь шёл мимо. Мог не заметить. Мог не остановиться. Но остановился.
И до сих пор не понимал – кто кого в тот вечер спас.
  |
|
