Девичья дремота как один из аспектов славянского этноповедения

В приличной славянской семье девочек и девушек «на выданье» жалели (до определенных пределов), давали поспать подольше. В причитаниях невест упоминается « позднее девичье пробужденьице.» (И. Шангина «Русские девушки», С-Пб, 2007, с. 287). Это старинное правило народной жизни на интуитивном уровне сохраняется и в наши дни: выше мы приводили сообщение Д. Салова из Курска о том, что его тёща будила словами «вставай, дремушкин!» только внука, но не внучку, то есть как бы укоряла мальчика его дремотой, а девочку нет.

Девичья дремота

Противоположное отношение ко сну встречаем в старинной датской балладе «Утренний сон девушки», в которой рассказывается о сиротке Вессе, её несчастливом житье в замке тётки и счастливом браке с князем вендов (западныхславян). Эта девушка, в отличие от остальных замковых обитателей, любила погрезить с утра в кровати, за что получала розги, потому что у германских народов девушкам долго спать не полагалось: 

Всех она (тетка) ласковым будит словцом,
А Вессе будит жестким прутом…

«Будешь так предаваться снам,
За юного рыцаря не отдам»…

«Я видела столько утренних снов,
Сколько у девушек пестрых обнов…»

Заметим, что в старинных сонниках отмечается важность утренних снов: «Сновидения, предшествующие утру, имеют несравненно большее значение, чем сон в начале ночи» («Сон и сновидения», Варшава 1912, с. 6). Сны Вессе наполнены мифологической славянской символикой - она в виде утки переплывает море, покрывает крыльями целые поля в земле вендов, липа принимает заморскую гостью на свои корни и склоняет к ней ветви.
Интересно что Будда обрел Пробуждение медитируя в дрёме под деревом фикус священный, чьи листья удивительно похожи на листья липы – священного дерева западных славян, под которое в своей утренней вещей дремотной грезе стремилась невеста князя вендов: «…на корень липы села я, / Склонила ветви липа моя…» . 

Фикус священный

Тётка завидует снам племянницы, она «не умеет» их видеть и предлагает обменять сон на сшитые в течение лета наряды. Разговор прерывает приезд короля вендов, который требует отдать ему в жены Вессе. Тётка рассказывает о «неправильном», не традиционном для датчанки поведении королевской избранницы, которая «в сраме» - долгом сне, а вернее, дреме «ищет счастье» - пытается увидеть суженого: 

«Девушки золотом шьют весь день,
А Весе спит, видно шить ей лень».

…Стала за волосы Весе таскать:
«нечего в сраме счастья искать…»

Но для славянского короля долгий сон девицы вовсе не препятствие для брака:
«От слова я не привык отступать,
Сколько захочешь ты будешь спать…(Скандинавская баллада, Ленинград, 1978, с. 169-171.

Судя по имени, у Вессе были славянские корни - удвоенное датское «с» в её имени могло передавать славянский звук «щ», то есть имя Вессе – «говорящее», и означает «Вещая», видящая вещие сны. Хотя баллада и не имеет конкретных исторических прототипов, известны многочисленные примеры заключения браков между знатью славянских и германских народов. Например, Эрик Померанский, король Норвеии, Дании и Швции в начале своего пути был Богуславом из Поморья, сыном Вартислава VII и Марии Мекленбургской.

Также будем учитывать и тот факт, что в южной Дании есть топонимыславянского происхождения, что «…с высокой долей вероятности свидетельствует о наличии на данных островах (Лолланде, Фальстере, Мёне)славянской (полабской или вендской) общины. Кроме того, имеются основания предполагать отсутствие компактной датской общины на данных островах по крайней мере до 13 го века…» (Славянская языковая и этноязыковая системы в контакте с неславянским окружением. М. 2002, с. 156). В любом случае датская баллада «Утренний сон» несет явные следы тесных славяно-датских контактов в средневековье. 

У германских народов славяне издревле слыли лентяями. Это связано с тем, что у славян отношение ко сну не совпадало с немецким: у русских, например, вплоть до начала ХХ века в народной культуре было принято спать после обеда, что для немцев было дикостью.

Однако считалось, что видения, приходящие в обычном дневном сне не были пророческими: «Сновидениям во время дня в большинстве случаев нельзя придавать значения, и вообще дневные сны очень редко сбываются» - сообщается в старинном соннике («Сон и сновидения», Варшава, 1912, с. 7) . Так же об обыкновенности (не сакральности) «тихого часа» для взрослых говорит и тот факт, что при необходимости он легко отменялся: «Если кто начнет какую-либо работу – не должен спать после обеда, потому что иначе работа не пойдет ладом» (Ефименко П.С. «Обычаи и верования крестьян Архангельской губернии», М. 2009, с. 435). В таких ситуациях проговаривали: «Дремушка дрема, отойди ты от меня!».

Интересно, что ситуация, описанная в датской балладе о вещем утреннем сне девушки перед своей свадьбой, типична для восточнославянского свадебного фольклора. Во многих русских свадьбах «вещий сон невесты» в последнюю ночь девичества – почти обязательное «общее место»: 
«Как ночесь-то мне, матушка,
Мне малым-мало спалося,
Малым спалося – много виделось:
Что привиделся чудный сон!» («Свадьба. От сватовства до княжьего стола». М. 2001, с. 191-192). 

В связи с этим возникает возможность заимствования сюжета песни датчанами у славян. Совпадение предсвадебных «схем» (девичья дрема в утреннее время – сон – его рассказ – замужество) в народном творчестве достаточно удаленных друг от друга мест, вряд ли случайно. Я думаю, что это пример общего девичьего этноповедения, которое у славян считалось естественным, правильным, полезным, в силу чего в некоторых областях России стало обязательным предсвадебным ритуалом. 

Дремотные вещие сны девиц накануне свадьбы

«Сверх всего верят, особливо женщины: 
в сны и грёзы, с придачею им значения…» 
(Ефименко П.С. «Обычаи и верования крестьян Архангельской губернии», М. 2009, с. 423).

Последнее утро девичества, венчальное утро, во многих русских свадьбах начиналось с причитаний, в которых невеста рассказывала «свой» вещий сон (или три сна) матери и подружкам, полученный в состоянии дремоты, часто сидя. И это очень показательно, так как отличие нормального сна от дремы в целом, таково: спят преимущественно лёжа в спокойном состоянии, а дремлют, как отмечал В. Даль, сидя или даже стоя. Например, во время девичника невеста рассказывала свой сон, который она увидела, когда ей «не лёжилось»:

«…Уж как мне-то молодешеньке,
Не спалось да мне не лёжилось,
Да много снов-то да мне навиделось» (Русский семйно-обрядовый фольклор Сибири и Дальнего Востока. Новосибирск, 2002, с. 101).

К сожалению, никто из собирателей фольклора не узнал у исполнительниц, могли ли в причете рассказываться реальные сны, так как рассказывала их Весе в датской балладе. Однако, компетентные этнографы отмечают «Песенный текст по своем лексическому составу относительно подвижен – он всегда «отзывается» на насущный эмоциональный запрос исполнителя… » (Е.В. Миненок. Вариативность как текстологический фактор. В сборнике «Актуальные проблемы полевой фольклористики», М. 2002, с. 78). То есть исполнительница могла импровизировать в причете: 

«Вы скажите, мои подруженьки,…
Как вам спалося да лежалося?
А уж мне, горькой горюшке,
Да не спалось, да не лежалось,
Да малесенько да призабылася!
Только видела три сна… » (Жили-были…Русская обрядовая поэзия, С- Пб. 1998, с. 131).

вещие сны

Эти сны обязательно толковались. Мать, так же голося, объясняла дочери значение увиденного во время «забытья», то есть дремы. Иногда сон объяснялся самой невестой, а иногда высказывалась просьба позвать специального толкователя, чем подчеркивается его важность:
«Съездите, пожалуйста,
Вы за Осипом Прекрасным,
За сонным да рассудителем,
Добрым людям рассказителем!…» («Свадьба. От сватовства до княжьего стола». М. 2001, с.286).

Знаменательно, что внимание к девичьим утренним дремотным сновидениям встречается не только в фольклоре, но и в современных авторских произведениях. В стихотворении М. Матусовского «Крейсер Аврора» мы видим Аврору (Зарю), дремлющую в пасмурное утро и интерес автора к тому, что ей видится:

«Дремлет притихший северный город,
Низкое небо над головой.
Что тебе снится, крейсер “Аврора”,
В час, когда утро встает над Невой?» 

И не важно, что в реальности Аврора это военный корабль, в песне она грезящая девица. И, следуя архетипу (а не только знанию истории), мы понимаем, что Авроре снятся «женихи» – революционные матросы.

Дремотные видения восточнославянских невест состояли из широко известных в народной традиции символов: сокол (жених), утица (сама девица), волчица с волчатами (свекровь с золовками), кукушка (замужняя женщина, сама невеста в будущем) и т.п.. 

Сами сны в причетах варьировались по местам бытования, но обстоятельства их «получения» (тревожное дремотное состояние под утро свадьбы) во всех записанных случаях одинаковы. Всё это говорит о том, что до «окаменения» в песнях – причетах сновидений невесты, имел место ритуал выслушивания и толкования реальных девичьих дремотных видений. Для того, что бы видения приходили, применялись специальные практики, о которых – ниже.