Иловайск: воспоминания
Олеся Цыбулько
Сегодня 29 августа, два года со дня Иловайского котла.

Я не писала свои воспоминания об этом раньше, слишком болезненно это было: и для меня, и для бойцов батальона «Донбасс», и для волонтеров батальона.

Но именно в этот день вновь всплывают воспоминания, и я понимаю, что должна это уже написать. Не для себя, а для бойцов, для их родных, для всех кто помогал и переживал за батальон, для истории в конце концов.

Я волонтер батальона «Донбасс», принимала участие в его создании с первых дней, еще живя в Донецке, где уже начиналась раскачка ситуации Россией. Выехала я из Донецка в Киев 29 мая 2014 года, что практически совпало по времени с передислокацией батальона под Киев в Новые Петровцы.

Уже в Киеве мною был создан Call-center батальона «Донбасс», в чем мне помогли неравнодушные патриоты Украины.

Я сформировала коллектив волонтеров-операторов колл-центра, и я горжусь этими людьми, т.к. все эти люди дружны между собой до сих пор, пройдя столько испытаний и выдержав такую психологическую нагрузку. Изначально колл-центр я создавала с целью снять с военных нагрузку по приему звонков от добровольцев, а также организовать эту работу качественнее, используя обработку данных в электронном виде, а не на бумажных носителях.

Но ключевую роль, как оказалось, колл-центр сыграл во время Иловайска.

Все были в напряжении последние дни из-за неутешительных сообщений с передовой. Но после начала выхода колонны из Иловайска и расстрела ребят в «зеленом» коридоре, всё превратилось в нескончаемый поток телефонных звонков на колл-центр, и кромешный ад. Звонили родные бойцов, причем как наших бойцов, так и других подразделений, поскольку не знали куда обращаться.

Звонили сами бойцы из окружения и просили помощи. Но чем, чем могли помочь мы девчонки, находящиеся в разных городах Украины?

Причем две девчонки находились на тот момент в оккупированном боевиками Донецке, но продолжали принимать звонки.

Одна жила, как говорят, в «обстреливаемом районе» и время от времени вынуждена была спускаться в подвал дома, чтобы переждать обстрелы. Телефонные линии были перегружены, дозвониться к нам, зачастую, было на грани фантастики.

В связи с таким режимом мне пришлось срочно искать еще операторов-волонтеров, но надежных, т.к. утечка любой информации, с которой мы работали, могла стоить ребятам жизни.

Девчонкам это стоило неимоверных усилий, они писали, что пьют успокоительные. Новая девочка-оператор, посидев пол дня на звонках, звонила мне в слезах, плакала в трубку, и говорила: «Я не могу больше. Это ужасно. Они там все погибли.

Мне звонят жены, сестры, матери, родные в слезах.

Я не могу так, я не могу сказать, что он погиб. Я не могу больше, я уйду». А я… А я держалась с ней строго, как могла, говорила, что она должна подумать о бойцах-добровольцах, об их родных, что им нужна сейчас её помощь и поддержка.

Потом утешала её. А положив трубку, еле сама сдерживала слёзы. А в голове была мысль, не сейчас, сейчас нельзя раскисать, нужно делать своё дело.

Семен Семенченко на всю страну пообещал в Фейсбуке, что будут составлены списки погибших, раненых, пропавших без вести.

В моем представлении не военного человека, это должны были делать какие-то должностные лица из НацГвардии, из Минобороны или из Генерального штаба.

По крайней мере, должна была информация стекаться вся к ним.

После прочтения поста, мне казалось, что в Днепропетровске или Курахово должен быть также ответственный за это человек из батальона, который и будет передавать данные в «штаб». Мои представления об этом столкнулись с реальностью…

От Семенченко невозможно было добиться назначения ответственного от батальона за формирование списков.

Т.е. своё же обещание исполнить никто не стремился. В начале никто не брал трубку, потом стала поднимать трубку его жена Наталья, возникшая резко в августе 2014 и говорить, что он на процедурах.

Потом было ею сказано, что всю информацию по пленным передавать ей лично.

В этот момент мы еще думали, что Семену в связи с такой сложной ситуацией некогда, и он действительно очень занят решением вопросов по спасению ребят.

Сейчас, подняв всю переписку, и вспоминая те события, я понимаю, что он не выходил на связь не только с нами, но и со своими бойцами.

У нас был чат «Оборона Донбасса» волонтеров и комбата для обсуждений важных вопросов. Он появится в чате лишь 2 сентября с фразой: «Привет. Ну, как там в инете?».

Это всё что его интересовало на тот момент. Что пишут в инете. Затем последовал вопрос: «Как поток добровольцев? Ослаб или усилился?». На что Наташа Веселова, не скрыв раздражения, ответила: «А добровольцы могут пробиться через шквал звонков родственников погибших, раненых и пленных?».

Тем не менее, тогда еще мы воспринимали Семенченко, как комбата батальона, не располагая информацией, что на самом деле комбатом он стал лишь в середине августа 2014 года, после получения нового паспорта на своё не настоящее имя Семен Семенченко, и как выяснили журналисты и звания, не соответствующего действительности.

Слава богу, что я не стала ждать 2 сентября, уже 29 августа после безуспешных попыток дозвониться и получить информацию об ответственном лице, я приняла решение формировать списки у нас на колл-центре. В больницах искали раненых Василиса Трофимович и Паладин, по моргам искал тела НачМед батальона.

По пленным мы собирали информацию по видео ДНР, нам помогали родственники, которые на этих кадрах пытались найти своих родных и убедиться, что они живы.

По без вести пропавшим собирали информацию со слов бойцов, которым удалось вырваться из котла.

У нас не было опыта в таком деле, мы не проходили психологические тренинги на тему работы в стрессовой ситуации, мы были аматорами, но у нас было безграничное желание помочь. Видимо это безграничное желание и помогло нам настолько, что таких точных списков не было ни у кого.

Ими пользовалась, и часть 3027 к которой приписан был батальон, и Главк НацГвардии, и переговорщики по обмену пленными.

По началу, мы начали сообщать родным, что такой-то боец вероятнее всего погиб, потому что это видели бойцы, вырвавшиеся из котла. Но тело бойца, к сожалению, пока не найдено.

Даже если бы тело нашли, то по свидетельствам бойцов, многие горели заживо после попадания снарядов в машины, и не понятно как их было опознавать.

Потом появилась уже информация, что будет экспертиза ДНК. Тогда мы еще не знали, что эта процедура настолько длительна, и что так растянется во времени.

А потом вышел на связь Семенченко и запретил нам сообщать родным о 200-х, если тело не найдено, запретил говорить о том, что есть свидетельства бойца, который видел, как погиб их родственник. Семенченко сказал: «Говорите просто, что без вести пропавший».

Я не знаю, как поступают в такой ситуации военные, и мне некому было подсказать.

В моей душе всё протестовало против этого, я считала это ложью. Мне казалось, что это какой-то ментовский принцип «нету тела, нету дела». Я представляла родных, которые будут надеяться и искать своего родного человечка на видео с пленными, будут надеяться, что как в фильмах про Вторую мировую войну однажды он просто постучит к ним в двери, и скажет я выжил и вышел.

Но ведь нет! Мы же знаем, что он сгорел в той треклятой пожарной машине при выходе!!!

Имеем ли мы право это скрывать?
Я спорила до хрипоты с Семенченко по телефону, но он был категоричен. Я до сих пор не знаю, как правильно поступают военные, в таких случаях… Мы стали говорить так, как сказал Семенченко. Сообщали лишь о тех 200-х, чьи тела были найдены.

Правда теперь я знаю, что о 200-м родным сообщает командир батальона. Этого никогда не было в батальоне «Донбасс»…

После Иловайска о 200-х сообщала я, и девочки операторы колл-центра…

Были и радостные моменты в те дни. Когда приходила информация, что кто-то вышел из окружения.

Что кто-то жив, он лишь ранен. Что кто-то в плену, но жив. Что кого-то вывели из окружения благодаря информации, которую мы передали с колл-центра.

Я собрала подборку скринов за те дни. Чат волонтеров «Оборона Донбасса» и чат операторов колл-центра.

Я постаралась вытереть персональные данные, которые потенциально могут кому-то навредить. Это чаты про жизнь и про смерть, про горе и радость.

Перечитывая их, я понимаю, что я писала тогда короткими отрывистыми фразами, нервничала, когда девчонки что-то делали не так. Нервы были на пределе. Мы пережили тяжелые дни, и, наверное, у всех у нас добавилось седых волос.

Вечная память погибшим в Иловайске!

[показать] [393x700] [393x700] [393x700] [393x700] [393x700] [393x700] [393x700] [393x700] [393x700] [393x700] [393x700] [393x700] [393x700] [393x700] [393x700] [492x357] [494x342] [493x310] [496x220] [496x367] [501x375] [494x268] [495x202] [489x137] [488x268] [487x226] [491x320] [495x301] [495x368] [491x335] [491x335] [491x335] [491x335]
[491x335] [495x66] [491x110] [504x140] [482x278] [487x343] [487x341] [494x367] [491x373] [491x373] [498x204] [490x89] [495x363] [504x318] [490x107] [493x238] [492x359] [491x341] [489x382] [492x198] [501x324] [496x373] [489x350] [508x368] [495x333] [485x280] [494x337] [490x316] [490x276] [490x276]

[490x276] [483x296] [482x318] [495x296] [485x139] [489x296] [489x276] [490x337] [492x310] [495x281] [497x309] [491x305] [494x327] [493x330] [492x247] [496x276] [493x329] [488x299]

[491x213]
[494x256]