Толпа гортензий и сирени
И сельских ландышей наряд –
Нигде ни капли смертной тени,
И вся земля – цветущий сад.

И майских яблонь пух летает,
Легчайший лебединый пух,
Неисчислимой белой стаей,
И тополя шуршат вокруг.

И ослепительное лето
Во все цвета и голоса
Гремит, не веря в смерть поэта
И твёрдо веря в чудеса.

2 июня 1960

     Варлам Шаламов родился 18 июня 1907 года в Вологде. Варлам — имя редкое даже в семьях священников. В России его давали принявшим постриг. Можно было бы сказать, что даже с именем он получил знак особого призвания. Хотя едва ли такая интерпретация понравилась бы твердому и убежденному атеисту Шаламову.

Священник Тихон  Николаевич Шаламов

   Отец Варлама, Тихон Николаевич Шаламов, в молодости работал православным миссионером на Алеутских островах, когда-то входивших в состав Русской Америки и переданных США вместе с Аляской в 1867. "Юконские рассказы" Джека Лондона сделали Аляску краем героической романтики Севера.

  Варлам Шаламов "Колымскими рассказами" ввел в литературу совсем другой северный край, надолго ставший символом бесчеловечности и расчеловечивания.

   Тихон Шаламов оказался вовлечен в события 1917. Он активно включился в движение обновленчества и связал с себя с той частью церкви, которая не приняла патриаршество Тихона и изначально заявила о своей лояльности большевикам. По своему складу характера и убеждениям он не был хранителем патриархальных традиций — его семья входила в круг городской интеллигенции. Это во-многом, повлияло и на мироощущение Варлама. "Все исторические страсти русского народа хлестали через порог нашего дома" — отметил он в своих воспоминаниях.

  

   В 1926 Варлам Шаламов поступил на факультет советского права МГУ, но на втором курсе был отчислен "за сокрытие социального происхождения". В столице он "оказался среди восторженных, едва ли не экзальтированных сверстников, которые построение нового мира полагали задачей двух-трех ближайших лет. ...Именно во второй половине 1920-х в России выросла и оперилась новая молодежь, почти ничего не помнившая о царской России. Первое поколение чистопородных коммунистов", — дает характеристику тому времени писатель Андрей Рубанов в эссе о Шаламове.

   "Завтра — мировая революция” — в этом были убеждены все", — писал Шаламов.

   Студент и литератор активно поддерживал троцкистскую оппозицию и в 1929 был задержан в подпольной типографии, где печатались листовки. Времена были ещё относительно "вегетерианские" — Шаламов после трёх лет лагерей, смог вернуться в Москву и даже получить работу редактора в журнале "За овладение техникой".

Я беден, одинок и наг,
Лишён огня.
Сиреневый полярный мрак
Вокруг меня.

Я доверяю бледной тьме
Мои стихи.
У ней едва ли на уме
Мои грехи.

И бронхи рвёт мои мороз
И сводит рот.
И, точно камни, капли слёз
И мёрзлый пот.

Я говорю мои стихи,
Я их кричу.
Деревья голы и глухи,
Страшны чуть-чуть.

И только эхо с дальних гор
Звучит в ушах,
И полной грудью мне легко
Опять дышать.

Из сборника «Синяя тетрадь» (1952-1953)

   Это стихотворение написано незадолго до нового ареста. В 1937 г. он осуждён за «контрреволюционную троцкистскую деятельность» на 5 лет лагерей с использованием на тяжёлых работах. Большой террор начался спустя несколько месяцев, поэтому и тут ему "повезло":  за "контрреволюционную троцкистскую деятельность" Шаламова осудили на 5 лет лагерей (спустя полгода осужденных по такому обвинению мог ожидать расстрел). Его направили на Колымские золотые прииски. Возвратиться в Москву он смог только в 1956: в лагере к прежнему сроку добавили 10 лет (по доносу об антисоветской пропаганде, которая заключалась в том, что Шаламов назвал Бунина классиком русской литературы). После освобождения надо было получать разрешение вернуться на "большую землю".

Луна, точно снежная сойка,
Влетает в окошко ко мне
И крыльями машет над койкой,
Когтями скребет по стене.

И бьется на белых страницах,
Пугаясь людского жилья,
Моя полуночная птица,
Бездомная прелесть моя.

   Полтора десятилетия лагерной жизни Шаламова стали материалом для его "Колымских рассказов" — так, по названию одного из сборников, принято называть весь цикл произведений, посвященных колымским лагерям — одно из самых страшных повествований русской литературы. Возможно, страх не подходящее слово. Один из жестких упреков, который Шаламов бросил Солженицыну в дневниках:

   "В лагерной теме не может быть истерики. Истерика для комедий, для смеха, юмора". Любая экспрессия, апелляция к чувствам  читателя, не переживших опыт ГУЛАГа — в том числе к чувству страха казались ему неприемлемыми. Шаламов лишь фиксировал, во что превращается человек в лагерях.

   Шаламов признавался, что в лагерях он узнал, что "дно человеческой души не имеет дна, всегда случается что-то еще страшнее, еще подлее, чем ты знал, видел и понял". Он писал о "безграничности унижений", "всякий раз оказывается, что можно оскорбить еще глубже, ударить еще сильнее".

   Холодным языком Шаламов описывает ледяной мир, где человек лишен любой надежды и поддержки, обречен на страдания и муки и находится в абсолютной власти тех, кто силою государства или воровского закона признается сильнее и выше тебя. Он описывал земной ад — его обитателей и слуг. При этом Шаламов отказывался от роли учителя и со злостью говорил о постоянных претензиях русской литературы кого-либо поучать.

   "Я не апостол и не люблю апостольского ремесла. Беда русской литературы в том, что в ней каждый м**** выступает в роли учителя жизни, а чисто литературные открытия и находки со времен Белинского считаются делом второстепенным".

Из письма Варлама Шаламова своему другу Юлию Шрейдеру. 

Костры и звезды. Синий свет
Снегов, улегшихся в распадке
На тысячу, наверно, лет
После метельного припадка.

Не хватит силы у ветров
С метлой ворваться в нашу яму,
Засыпать снегом дым костров,
Шипящее качая пламя.

Не хватит солнца и тепла
У торопящегося лета,
Чтоб выжечь здешний лед дотла,
Дотла — хотя бы раз в столетье.

А мы — мы ищем тишины,
Мы ищем мира и покоя,
И, камнем скал окружены,
Мы спим в снегу. Дурные сны
Отводим в сторону рукою.

   Здесь проходит принципиальный разлом между Шаламовым и Солженицыным — двумя гигантами лагерной литературы, которые обречены на сравнение и противопоставление. Солженицын описывал вселенную ГУЛАГа в качестве назидания современникам и потомкам. Шаламов же считал, что учить людей после лагеря нечему, а нравственный прогресс человечества — фикция.

    Замолкнут последние вьюги,
И, путь открывая весне, 
Ты югом нагретые руки
Протянешь на север ко мне.
С весьма озабоченным видом,
Особо наглядным с земли,
На небе рисунки Эвклида
Выписывают журавли.
И, мокрою тучей стирая
Летящие вдаль чертежи,
Все небо от края до края
Затягивают дожди.»

   По-видимому, одной из установок, вынесенной Шаламовым из лагерного опыта стало стремление к независимости. Отчасти и этим можно объяснить его отказ от "учительской" роли. Не желал Шаламов вовлекаться и в околодиссидентскую среду. Он с едким презрением говорил о "прогрессивном человечестве", вершиной самопожертвования которых будет трешка, отдаваемая на складчину для гонимых или не признаваемых властью. Сам он неизменно отказывался принимать такие подношения.

    "Неужели по моим вещам не видно, что я не принадлежу к "прогрессивному человечеству"?", — пишет Шаламов в дневниках, в них же он отмечал, что принципиально решил довольствоваться тем, что давало ему государство. В советское время это обеспечивало иллюзию независимости, однако имело свою цену. Такой ценой стало, вынужденное письмо Шаламова с протестом против публикации за границей "Колымских рассказов", напечатанное в 1972 в "Литературной газете".

   Многие представители тех, кого Варлам Тихонович называл "прогрессивным человечеством" посчитали поступок отказом писателя от своей высокой роли. Время и судьба "Колымских рассказов", кажется, подтвердили, что есть вещи неизмеримо более важные, чем репутации в узких кругах, а также и то, что необходимость писать такие письма, чтобы оставили в покое, больше говорит о времени, чем об авторе.

Я забыл погоду детства,
Теплый ветер, мягкий снег.
На земле, пожалуй, средства
Возвратить мне детство нет.

И осталось так немного
В бедной памяти моей —
Васильковые дороги
В красном солнце детских дней,

Запах ягоды-кислицы,
Можжевеловых кустов
И душистых, как больница,
Подсыхающих цветов.

Это все ношу с собою
И в любой люблю стране.
Этим сердце успокою,
Если горько будет мне.

   Государство, на милость которого решил положиться Шаламов в конце жизни вновь продемонстрировало ему природу своей власти. Одинокий и страдающий тяжелым нервным заболеванием, Шаламов в 1979 вынужден был переехать в пансионат для престарелых. Казенное учреждение пробудило инстинкты выживания в лагере — он стал прятать еду, обматывать на ночь полотенце вокруг шеи, чтобы не украли.

   И вообще Шаламов был довольно беспокойным постояльцем, доставлявшим хлопоты персоналу. От беспокойства решено было избавиться. После обследования врачебной комиссииа Варлама Тихоновича, пристегнутого к стулу, принудительно отправили в интернат для умалишенных стариков.

   "Несколько человек, сотрудники районного психоневрологического диспансера ...зашли в палату к В. Т. (Варламу Тихоновичу Шаламову. — Прим. ТАСС) и спросили его, какое сегодня число. В. Т. не ответил, не услышал, а вероятнее всего — не захотел отвечать. И, задав еще пару вопросов — какой день недели и что-то еще — комиссия покинула палату. Я побежала следом, пыталась объяснить, что В. Т. плохо слышит, мне кратко ответили — сенильная деменция. И ушли. В переводе на человеческий язык это означает, что полуслепой и полуглухой беспомощный человек, живущий в изоляции, не имеющий не то что телевизора или радио, но даже календаря, и не знающий, какое сегодня число, страдает старческим слабоумием", — вспоминала переводчик Елена Захарова, которая была у Шаламова последние недели его жизни.

  Перевод в интернат стал последним эпизодом в судьбе. Через несколько дней — 17 января 1982 года Варлам Тихонович Шаламов скончался в московском интернате для психохроников №32 от подхваченной во время перевозки пневмонии.

Станислав Кувалдин, при участии Виктора Дятликовича

http://tass.ru/encyclopedia/person/S/shalamov-varlam-tihonovich

[795x596]