КАК КОЗЛОВСКИЙ В БАЛЕТЕ ТАНЦЕВАЛ


[показать]







Как и большинство звезд русской оперы, Козловский на сцене выглядел аристократом, а происходил из простых. Его родители крестьянствовали в селе Марьяновка, в 50 верстах от Киева. Ивасику же прочили иную судьбу, и в восемь лет отправили в бурсу, в киевский Златоверхий Михайловский монастырь.

Оттуда был один путь — в священники, но учитель музыки все твердил: “Об архиерейском сане не помышляй. Твое призвание в другом. Ведь прихожан в нашем храме прибавилось, когда тебя на клиросе петь поставили!”. Кстати, даже став солистом придворного театра страны атеистов, Козловский по великим праздникам пел в хоре московского храма на Брюсовском Торжке.

…Когда у Ивасика началась ломка голоса, петь ему временно запретили. Юноша заскучал и сбежал из бурсы. Думал податься на войну добровольцем — шла первая мировая. На полустанке забрался-было в санитарный поезд, да был ссажен каким-то здоровенным солдатом. Козловский поплелся в Киев. За еду и целые штаны пел по деревням. Обыкновенная, в общем-то, история, известная еще со времен Ломоносова… Когда “прорезался” его дивный тенор, Иван заявился в киевский музыкальный институт: “Послушайте меня, и сами убедитесь, что брать надо!” “Подумаешь, Собинов!”, — усмехнулись профессора. Так Козловский впервые услышал о Собинове…







Его стали учить бесплатно. Да, в общем-то, и учить этого “самородка” особенно не приходилось — дыхание, звук, музыкальность у Козловского были именно такими, как надо. Оставалось развить вкус, эрудицию… Ивасик схватывал на лету, и скоро его не узнала бы даже родная мать!

…Впрочем, матери не довелось увидеть своего Ивасика артистом — она умерла в гражданскую. А вот отец в 1925 году, в первый сезон Козловского в Большом театре, наблюдал, сидя в ложе, как благосклонно внимает сыну столица. Ведь сам Шаляпин восклицал: “Здорово поет сволочь Козловский!” А Леонид Собинов, услышав, как Иван берет верхнее “си”, передал ему в подарок собственные сценические костюмы. Как оказалось — вовремя.

Вскоре Собинов покинул сцену — посреди спектакля он сорвал голос, и заканчивать партию пришлось Козловскому. Много лет потом Иван Семенович вспоминал тот свой ужас: как, натянув влажный от пота собиновский парик, шагнул на сцену — на растерзание “собиновской” публике, рассчитывавшей в тот вечер слушать отнюдь не Козловского. Но даже заядлые поклонники Собинова вынуждены были признать: новая звезда еще поярче старой будет! И с тех пор статус русского тенора номер один закрепился за Иваном Семеновичем.

Его любили не только за голос уникального тембра, уникальных возможностей, но и за то, что никогда нельзя было заранее знать, что сделает Козловский из той или иной роли. Не даром самой знаменитой в его исполнении стала партия Юродивого в “Борисе Годунове”, раньше считавшаяся мелкой и проходной.

Иван Семенович любил поэкспериментировать. Он то “осовременивал” арии: “Откройте, а то сейчас объявят воздушную тревогу”, — пел в 1942 году в “Сивильском цирюльнике”. То вмешивался в режиссуру: в “Риголетто” знаменитое “Сердце красавиц” с некоторых пор стал заканчивать, уйдя за кулисы — режиссер сердился: “О том, что вы берете ре-бемоль третьей октавы, знают двое — уборщица и я!”.

А то напрашивался в партнеры к балерине Ольге Лепешинской и выполнял несложные поддержки — начальство-было попеняло Козловскому, что он ставит под угрозу драгоценное здоровье, занимаясь не своим делом, но он пригрозил, что в таком случае станет носить по сцене пудовых оперных примадонн.

Пять лет Козловский царил на оперной сцене безраздельно, а потом у него появился достойный конкурент: в Большой пришел Лемешев. Оба были хороши по-своему. Говорили, что у Лемешева русская манера исполнения, а у Козловского — немецкая. Дело вкуса… Но страна разбилась на два лагеря: лемешистов и козловитян.

Главный ценитель искусств в СССР был козловитянином — к великому огорчению самого Ивана Семеновича. Потому что, стоило Сталину бросить фразу: “Что-то давно мы не слышали нашего хохла”, — как Козловского среди ночи вытаскивали из постели и везли в Кремль. Это было настоящим мучением! Иван Семенович сходил с ума от страха, что однажды из-за таких экспромтов сорвет голос — времени на распевку ему не давали.

Впрочем, отказываться было еще опаснее. Только однажды великий певец сослался на простуду. “Хорошо, — добродушно ответил Сталин, — пусть Козловский бережет свой голос. Мы тогда с Берией сами споем. А хохол пусть слушает”. Спели “Сулико” и даже с большим чувством.

Одна радость — второй жене, Гале Сергеевой, на кремевских банкетах нравилось, а Козловский был готов на многое, лишь бы видеть ее сияющую улыбку.




.