Это цитата сообщения ФИЛИНТЕЛЛЕКТ_2 Оригинальное сообщение
Довлатов. Из записных книжек
Читать записные книжки - прекрасное времяпровождение, не напоминайте об Антоне Павловиче, Довлатов тоже хорош
Хармс говорил: – Телефон у меня простой – 32–08. Запоминается легко. Тридцать два зуба и восемь пальцев.
В присутствии Алешковского какой-то старый большевик рассказывал: – Шла гражданская война на Украине. Отбросили мы белых к Днепру. Распрягли коней. Решили отдохнуть. Сижу я у костра с ординарцем Васей. Говорю ему: «Эх, Вася! Вот разобьем беляков, построим социализм – хорошая жизнь лет через двадцать наступит! Дожить бы!..» А Алешковский за него докончил: – И наступил через двадцать лет – тридцать восьмой Алешковский говорил: – А как еще может пахнуть в стране?! Ведь главный труп еще не захоронен!
Шли мы откуда-то с Бродским. Был поздний вечер. Спустились в метро – закрыто. Кованая решетка от земли до потолка. А за решеткой прогуливается милиционер. Иосиф подошел ближе. Затем довольно громко крикнул: – Э! Милиционер насторожился, обернулся. – Чудесная картина, – сказал ему Иосиф, – впервые наблюдаю мента за решеткой
Пришел я однажды к Бродскому с фокстерьершей Глашей. Он назначил мне свидание в 10.00. На пороге Иосиф сказал:- Вы явились ровно к десяти, что нормально. А вот как умудрилась собачка не опоздать?!
Женя Рейн оказался в Москве. Поселился в чьей-то отдельной квартире. Пригласил молодую женщину в гости. Сказал: – У меня есть бутылка водки и четыреста граммов сервелата. Женщина обещала зайти. Спросила адрес. Рейн продиктовал и добавил:– Я тебя увижу из окна. И стал взволнованно ждать. Молодая женщина направилась к нему. Повстречала Сергея Вольфа. «Пойдем, – говорит ему, – со мной. У Рейна есть бутылка водки и четыреста граммов сервелата». Пошли. Рейн увидел их в окно. Страшно рассердился. Бросился к столу. Выпил бутылку спиртного. Съел четыреста граммов твердокопченой колбасы. Это он успел сделать, пока гости ехали в лифте.
В детскую редакцию зашел поэт Семен Ботвинник и рассказал, как он познакомился с нетребовательной дамой. Досадовал, что не воспользовался противозачаточным средством. Оставил первомайские стихи. Финал их был такой:
«… Адмиралтейская игла
Сегодня, дети, без чехла!..» Как вы думаете, это – подсознание?
В Союзе писателей обсуждали роман Ефимова «Зрелища». Все было очень серьезно. Затем неожиданно появился Ляленков и стал всем мешать. Он был пьян. Наконец встал председатель Бахтин и говорит: – Ляленков, перестаньте хулиганить! Если не перестанете, я должен буду вас удалить. Ляленков в ответ промычал:– Если я не перестану, то и сам уйду!
Была такая поэтесса – Грудинина. Написала как-то раз стихи. Среди прочего там говорилось:
…И Сталин мечтает при жизни
Увидеть огни коммунизма…
Грудинину вызвали на партсобрание. Спрашивают: – Что это значит – при жизни? Вы, таким образом, намекаете, что Сталин может умереть? Грудинина отвечала:
– Разумеется, Сталин как теоретик марксизма, вождь и учитель народов – бессмертен. Но как живой человек и материалист – он смертен. Физически он может умереть, духовно – никогда! Грудинину тотчас же выгнали из партии.
Подходит ко мне в Доме творчества Александр Бек: – Я слышал, вы приобрели роман «Иосиф и его братья» Томаса Манна? – Да, – говорю, – однако сам еще не прочел. – Дайте сначала мне. Я скоро уезжаю.
Я дал. Затем подходит Горышин:– Дайте Томаса Манна почитать. Я возьму у Бека, ладно? – Ладно. Затем подходит Раевский. Затем Бартен. И так далее. Роман вернулся месяца через три. Я стал его читать. Страницы (после 9-й) были не разрезаны. Трудная книга. Но хорошая. Говорят.
Лениздат напечатал книгу о войне. Под одной из фотоиллюстраций значилось: «Личные вещи партизана Боснюка. Пуля из его черепа, а также гвоздь, которым он ранил фашиста…» Широко жил партизан Боснюк!
Явился раз Битов к Голявкину. Тот говорит:– А, здравствуй, рад тебя видеть. Затем вынимает из тайника «маленькую». Битов раскрывает портфель и тоже достает «маленькую». Голявкин молча прячет свою обратно в тайник.
Михаила Светлова я видел единственный раз– в буфете Союза писателей на улице Воинова. Его окружала почтительная свита. Светлов заказывал. Он достал из кармана сотню. То есть дореформенную, внушительных размеров банкноту с изображением Кремля. Он разгладил ее, подмигнул кому-то и говорит: – Ну, что, друзья, пропьем этот ландшафт?
Беседовали мы с Пановой. – Конечно, – говорю, – я против антисемитизма. Но ключевые должности в российском государстве имеют право занимать русские люди. – Это и есть антисемитизм, – сказала Панова. – ?
– То, что вы говорите, – это и есть антисемитизм. Ключевые должности в российском государстве имеют право занимать ДОСТОЙНЫЕ люди
Вольф говорит: – Недавно прочел «Технологию секса». Плохая книга. Без юмора. – Что значит – без юмора? При чем тут юмор? – Сам посуди. Открываю первую страницу, написано – «Введение». Разве так можно?
Оказались мы в районе новостроек. Стекло, бетон, однообразные дома. Я говорю Найману: – Уверен, что Пушкин не согласился бы жить в этом мерзком районе. Найман отвечает: – Пушкин не согласился бы жить… в этом году!
Найман и Бродский шли по Ленинграду. Дело было ночью. – Интересно, где здесь Южный Крест? – спросил вдруг Бродский. Найман сказал:– Иосиф! Откройте словарь Брокгауза и Ефрона. Найдите там букву А. И поищите там слово «Астрономия». Бродский ответил: – Вы тоже откройте словарь на букву А. И поищите там слово «Астроумие».
Володя Губин был человеком не светским. Он говорил:– До чего красивые жены у моих приятелей! У Вахтина – красавица! У Марамзина – красавица! А у Довлатова жена – это вообще что-то необыкновенное! Я таких, признаться, даже в метро не встречал!