Старый я стал. Нерасторопный. В моём возрасте другие уже второе или третье издание своих воспоминаний празднуют. А я ещё до первого не добрался. И не потому, что вспомнить нечего или старческая дименция замучила. Нет, нет. Совсем даже наоборот – часто и мне, как любому другому нормальному человеку в моём возрасте, хочется чего-нибудь такого вдруг и вспомнить – «Дорогой дружище,/ помнишь ли?/ яблоневый Ржищев/ и шмели...» – но тут же я себя одёргиваю. Всё как-то не так у меня получается, всё не как у людей – и не о том, и не ко времени, и поперёк.
Помню вот – апрель 1971 года, первый месяц на исторической родине. Пасха. Какой-то общественный комитет решил собрать героев алии на первый в их жизни настоящий седер у Стены Плача, в Иерусалиме. Замечательная идея, но, как всегда, безумно реализованная – собрали нас с утра пораньше со всей страны и оставили ждать на голой площади у Стены Плача до вечера, до праздничного седера. Пришлось нам коротать время в длинных проходах от Яффских ворот до Центральной автобусной станции, туда и обратно, обмениваясь первыми впечатлениями о новом житье-бытье и ещё свежими воспоминаниями о стремительном исходе из нашей доисторической родины. Такой себе неторопливый проход по затихающему предпраздничному Иерусалиму, сопровождаемый таким же неторопливым и ни к чему не обязывающим трёпом. И вдруг в какой-то момент Бен (Ицык Койфман) – а нас там было трое: Бен, Толик Геренрот и я – вдруг останавливается и, ни к кому не обращаясь, возводит глаза к небу: «Господи, ты только послушай! Когда-нибудь этот гад будет писать воспоминания!.. Ты представляешь, что он про нас там напишет?!..» Посмеялись и пошли дальше. Но сцена эта осталась у меня в памяти – действительно, каждый раз получается, что помню я как-то всё не так, как другие. Хорошо ли это? Плохо ли? Не знаю. Но такой вот вам фактический факт. Вступать в пререкания с миром мне совсем ни к чему, но каждый раз получается, когда начинается вдруг «А помнишь?..», то кончается всё очень и очень печально. И потому не подымается рука записать какую-нибудь достойную и последовательную «повесть временных лет» – а всё выходят из под пера какие-то случайные, оборванные фрагменты. Вот как и в этот раз, по случаю памятных дней Бабьего Яра.
Фрагмент первый – август 1961 года
Бабий Яр... – я должен был лежать там вместе с другими. Но мама работала инженером-электриком на Дарницком Шёлкострое, и вместе с оборудованием и работниками комбината всех увезли в эвакуацию. В Киев вернулись летом 1944 года. Осенью того же года пошёл в школу. Потом был институт, потом уехал на работу в город Сталинск Кемеровской области. Оттуда в августе 1961 г. приехал домой, в отпуск, в Киев. Тогда же попал на вечер Евтушенко в Октябрьском дворце, где он впервые прочитал свои стихи о Бабьем Яре.
Моё впечатление об этих стихах с мнениями других окружающих разошлись сразу же, ещё тогда. (Я, может быть, к этому ещё вернусь. Мне бы не хотелось моё сегодняшнее понимание вещей проецировать задним числом на то время. Но то, что «Бабий Яр» Евтушенко вызывал у меня аллергию и протест ещё в тот вечер, когда я впервые услышал его, – факт действительный и непреложный).
Одним, правда, я по сей день обязан Евтушенко и тем его киевским стихам – он разбудил во мне понимание, что ответственность за всё, что происходит со мной и вокруг меня, – с Бабьим Яром, с еврейским народом, с моим еврейством и со всем, что так или иначе связано с этими вещами, – ответственность за это теперь на мне. Не кто-то там за всё в ответе, а именно я, я – может быть последний еврей на земле, кого эти вещи ещё волнуют. (Так казалось мне, так понимал я и чувствовал это тогда). Но что должно следовать из этого? Что можно и нужно делать дальше? – на эти вопросы у меня ответа не было. И тогда я взял фотоаппарат и отправился делать то, что в тот момент казалось мне единственно возможным и естественным, – документировать происходящее.
Я уже знал тогда о Варшавском гетто, о жестоком подавлении восстания в гетто в апреле 1943 года. Я знал, что всё, что мы знаем сегодня о Варшавском гетто, – это дело рук Эммануэля Рингельблюма (и его товарищей-помощников), которые собирали и оставили потомкам (в металлических ящиках и молочных бидонах) летопись Варшавского гетто. Накануне восстания их зарыли в нескольких потайных местах. Ни Рингельблюм, ни его помощники восстания не пережили. Но в 1946 году, при разборке руин Варшавского гетто, было найдено десять коробок Рингельблюмовского архива, а в 1950 году обнаружились и два молочных бидона (третий бидон, о существовании которого тоже было известно, так никогда и не был найден).
Всё это в августе 1961 г. было мне известно. Поэтому я взял фотоаппарат и отправился снимать Бабий Яр после Куренёвской трагедии 1961 года. А рядом с Бабьим Яром, буквально впритык к нему, (или над ним), было еще и старое Еврейское кладбище.Разрушенное и разграбленное, оно производило не менее жуткое впечатление, чем Бабий Яр – распаханный и развороченный землеустроительными машинами, которые перемещали и разравнивали нагромождения глины, песка и человеческих костей, пробивающихся из этого месива.
Ниже я привожу несколько фотографий, снятых тогда, в Августе 1961 года (источник [1]).
На заднем плане обеих фотографий – новостройки вдоль Окружной дороги (сегодня улица имени Олены Телиги), проложенной по северной кромке замытого и распаханного Яра. Если присмотреться – у ног людей на первом снимке (Фото 1) и в правом нижнем углу второго – видны элементы черепной коробки и отдельные кости человеческие (Фото 2).
Но истинную картину (перепаханное месиво человеческих костей и грунта) камера, конечно, не способна была передать. Поэтому для большей наглядности пришлось прибегнуть к методу социалистического реализма – кости, извлечённые из грунта, были уложены поверх гусеничного трека (Фото 3). Неправдоподобно, но зато выразительно и ясно. В результате – не фотодокумент, а символ. Именно так эту фотографию потом и воспринимали (например, организаторы Второй Брюссельской Конференции в защиту советского еврейства в 1976 году – она висела у них над входом одного из конференц-залов).
А над Бабьим Яром и чуть выше него находились остатки Еврейского кладбища города Киева. Его начали разрушать еще при немцах, используя решетки и ограды могил как колосники для кострищ, на которых сжигались трупы расстреленных в Бабьем Яру, (немцы, отступая, пытались замести следы происходившего там). При советской власти его уже не восстанавливали. (Фото 4).
Где-то в конце 60-х предложили всем заинтересованным лицам перенести известные им могилы на новое Берковецкое кладбище, но таких оказалось совсем не много. Большую часть бесхозных могил сгребли бульдозерами и разровняли место для будущих строек (Фото 5).
Однако, вернёмся к нашей теме - речь ведь о Августе 1961 г. Вот как сегодня (или, скажем, уже в пост-советское время) всё это описывают другие очевидцы и современники тех событий.
Начнём с воспоминаний самого Евтушенко, (опубликованных в январе 2011 года, [2]):
«Еще до приезда в Киев я был на строительстве Каховской ГЭС и познакомился там с молодым писателем Анатолием Кузнецовым, который работал в многотиражке. Он мне очень подробно рассказал о Бабьем Яре. ... Я ему сказал, что сейчас собираюсь в Киев и попросил его туда приехать, чтобы он сводил меня на Бабий Яр. Когда мы туда пришли, то я был совершенно потрясен тем, что увидел. Я знал, что никакого памятника там нет, но я ожидал увидеть какой-то памятный знак или какое-то ухоженное место. И вдруг я увидел самую обыкновенную свалку, которая была превращена в такой сэндвич дурнопахнущего мусора... На наших глазах подъезжали грузовики и сваливали на то место, где лежали эти жертвы, все новые и новые кучи мусора...».
Другие, более ранние воспоминания Евгения Александровича, с небольшими и незначительными вариациями воспроизводят этот же текст, [3], [4], [5], [6]. (Хотя эти же события, описанные в «Автобиографии» в 1969 г., несколько отличаются от их более позднего изложения. Но у меня нет под рукой «Автобиографии», а потому особенно на этот счёт распространяться не буду).
Тем не менее, Виталий Коротич (легендарный редактор «Огонька» в годы перестройки) совсем иначе вспоминает эти же события [7]:
«... Мы познакомились с Евгением Евтушенко в Киеве летом 1961 года, когда он пришел ко мне домой вместе с киевским литературным критиком Иваном Дзюбой.
...Как раз во время евтушенковского пребывания в Киеве прорвалась дамба, которую киевские власти создали для заиливания Бабьего Яра, выравнивания земли над ним и создания на месте массовых убийств и захоронений серии спортивных площадок.
...Евтушенко просил привести его как можно ближе к месту трагедии, и я, сколько мог, протаскивал его сквозь оцепления, а затем решил, что не надо ему разглядывать куски человеческих тел, выворачиваемые экскаватором из грязи. Он и без того увидел достаточно и тогда же написал одно из самых знаменитых своих стихотворений «Бабий Яр».
Некоторые люди, очень близко знавшие Виктора Платоновича Некрасова, утверждают, что это именно он, Некрасов, привёл тогда (в августе 1961 года) Евтушенко в Бабий Яр. (Смотрите воспоминания кинорежиссера Рафаила Нахмановича [8] и Валентины Бондаровской [9]).
Я не собираюсь выяснять здесь, кто и что вспоминает теперь и как. Я остаюсь при своём – в Августе 1961 года Бабий Яр выглядел так, как это запечатлено на моих фотографиях. А всё остальное – «...Ну, говорите и вы!..».
Фрагмент второй – сентябрь 1966 года
1966 год отмечен в народной памяти как год первого массового выступления против насилия, совершаемого над Бабьим Яром. Замысел и организацию этого исторического события народная молва приписала и продолжает приписывать Виктору Платоновичу Некрасову.
«Осенью 1966 года, в двадцать пятую годовщину со дня расстрела евреев в Бабьем Яру, Некрасов решил отметить эту дату митингом, естественно, неразрешенным, и пригласил на него нескольких человек из Москвы, в том числе и Владимира Корнилова». [10].
«29 сентября 1966 года в Бабьем Яру состоялось несанкционированное властями мероприятие, переросшее в стихийный митинг, выступили уцелевшие свидетели расстрела евреев фашистами. На трибуну поднимается и Виктор Платонович Некрасов. Он о послевоенной судьбе Бабьего Яра знает больше других. И говорит прямо, горько, отчаянно. Это выступление стало последней каплей, переполнившей чашу терпения властей…» [11].
«Он собирал материалы для книги об этой трагедии еврейского народа. Он писал об этом в статьях, книгах, в официальных письмах, адресованных в партийные органы. Он был организатором легендарного митинга в Бабьем Яру в 1966 году, приуроченного к 25-летию трагедии, на котором, кроме него самого, выступили украинские писатели И.Дзюба, Б.Антоненко-Давидович и другие. С этого митинга начался новый этап борьбы за увековечение памяти жертв Бабьего Яра. По приглашению Некрасова на митинг из Москвы приехали его друзья, писатели и правозащитники – В.Войнович, Ф.Светов, П.Якир. Митинг снимала группа украинских кинематографистов во главе с Г.Снегиревым и Р.Нахмановичем.» [12].
«А теперь - главное: воспоминание о том, как киевская общественность впервые столь масштабной публичной акцией (нелегализированной!) напомнила властям о том, что негоже и преступно забывать, – это из воспоминаний Ивана Михайловича Дзюбы, [13] – ...В 20-х числах сентября 1966 года Виктор Платонович Некрасов передал мне через общих знакомых записку, в которой просил зайти к нему в первой половине дня 29-го. Я разумеется, догадывался, в чем тут дело. Ведь 29 сентября было особенным днем в жизни многих киевлян. ... В назначенный час я был на квартире у Виктора Платоновича. Застал у него его друзей из Киевской киностудии документальных фильмов. Вместе с писателем Гелием Снегиревым они готовились снимать документальный фильм: ожидалось, что народу будет более обычного и, если не запретят и не разгонят, то событию будет придан характер некоей ритуальности.
...Люди молчали. Но это было требовательно-вопрошающее молчание. Люди хотели слушать, слушать, что-то важное услышать. Но от кого? И когда полетел слух, что "приехали писатели", к нам кинулись, нас растащили каждого в разные стороны (к нам присоединился и Борис Дмитриевич Антоненко-Давидович, пришедший по собственной инициативе), обступили тесной толпой и требовали: "Скажите хоть что-нибудь". Пришлось импровизировать - хотя речь шла о наболевшем и выношенном. Кто-то записал выступления на магнитофон, и через несколько дней они появились в самиздате, делавшем тогда первые шаги. И, конечно же, "соответствующие инстанции" снова проявили всю свою "бдительность" и "боевитость", взявшись принимать "воспитательные" и административные меры против провинившихся. Первыми жертвами стали работники киностудии - снятый ими фильм был конфискован, а их самих постигли административные кары. А мое выступление было присоединено к тому "криминалу", который уже подсобрали на меня в КГБ,- впоследствии оно фигурировало в обвинительном заключении против меня как одно из доказательств антисоветской деятельности.» [13].
«...28 сентября 1966 года. У Виктора Некрасова весь день занят телефон. Писатель дозванивался – и беседовал с деятелями культуры: критиком Иваном Дзюбой, режиссерами Рафой Нахмановичем, Гелием Снегирёвым, хирургом Амосовым, авиаконструктором Олегом Антоновым, скульптором Валей Селибером. Вечером поехали к Бабьему Яру. На кирпичной ограде Еврейского кладбища закреплён плакат-объявление на русском и еврейском языках: «1941 – 1966», – и приглашение принять участие в митинге памяти – 29 сентября. «Было около двадцати человек... В кадре у меня стояла луна...» – вспоминает оператор.
С восходом солнца 29 сентября по улицам Города по одиночке и группами потянулись люди. Они прошли весь путь по улицам Города к месту трагедии.
К девяти утра на пустыре, где сейчас строения телецентра и спорткомплекса, собрались около тысячи человек. Приехали кинодокументалисты. Снимали общие планы, ещё не приближаясь к группе людей, которые теснились у небольшого возвышения, где говорили Иван Дзюба, Виктор Некрасов... Около половины десятого среди собравшихся пробежал волнами шепот: «Уже здесь!.. Много... Записывают номера машин... Составляют списки...». Возле документалистов возник человек: «Кто старший?». «Я, – ответил режиссёр Нахманович. «Удостверение». «А ваше?». Полковник раскрыл книжечку – оператор Эдуард Тимлин закрыл объектив. На счётчике было едва восемьдесят метров...
В 1989-91 годах при съёмках фильма о Викторе Некрасове в поисках фото- и кинодокументов в Киеве, Париже, Сталинграде, Ленинграде, Мадриде, Мехико и вновь в Москве и Киеве эти 80 метров так и не удалось найти...» (Из воспоминаний Ады Рыбачук [14]).
Несмотря на обилие свидетельств и записанных личных воспоминаний, общая картина остаётся несколько противоречивой и туманной. В частности, заявление Ады Рыбачук о том , что «эти 80 метров так и не удалось найти». Как известно, в 1992 году на Берлинской студии ZDF был выпущен телевизионный фильм А. Роднянского "Прощай, СССР. Фильм I. Личный", [15]. Какая-то часть этих 80-и метров, (а, может быть, и все они целиком), была использована в этом фильме. А это значит, что ещё до этого эти 80-и метров где-то были найдены и успешно идентифицированы. (Сам фильм, надо полагать, был сделан ещё раньше, т.к. уже в 1992 году успел получить Гран-при за лучший документальный фильм на международном фестивале немецкого кино в Дуйсбурге, в том же 1992 году Специальный приз на международном фестивале документального кино в Нионе и Приз "Серебряный кентавр" на международном кинофестивале "Послание к человеку" в 1993 году).
В том же 1992 году вышел и другой телевизионный фильм Р. Нахмановича и Э. Тимлина «Виктор Некрасов на «Свободе» и дома» [16], где также была использована значительная часть этих 80-и метров.
В мае 2011 года к 100-летнему юбилею со дня рождения Виктора Платоновича на Российские телеэкраны был выпущен фильм «Виктор Некрасов, вся жизнь – в окопах» [17]. Там тоже присутствуют части этих же 80-ти метров.
И уж совсем недавно, в июле 2011, к 80-летию Ивана Михайловича Дзюбы, публика могла снова увидеть эти же кадры в документальном фильме "Совесть. Феномен Ивана Дзюбы" [18], подготовленного студией имени Довженко к чествованию юбиляра.
Всё это, конечно, очень наглядно и убедительно: Растиражированные документальные кадры кинохроники, снятые в то самое время на том же самом месте, многочисленные цитаты из воспоминаний современников того первого митинга. Вспоминается всё это, конечно, через призму прошедших десятилетий, а поэтому некоторые аберации памяти и несовпадения в изложении выглядят вполне объяснимыми и извинительными. Вы, конечно же, не забыли, что почти 25 лет после этого события, (до 1991 года, до развала Советского Союза), любое публичное упоминание о Бабьем Яре было просто немыслимо. Только спустя многие десятилетия общественное мнение начало делать первые серьёзные попытки восстановить истинный ход тех событий, отдавая тем самым долг памяти явлению, которое без сомнения сыграло исключительную роль в личной жизни каждого, кто прикоснулся тогда к судьбе Бабьего Яра, исключительную роль в жизни целого поколения (советских людей), ставших вольными или невольными соучастниками Истории, творимой ими в те дни.
Я отдаю себе отчёт, что История – это вовсе не то, что было на самом деле, а миф, присказка, которую людям нравится и хочется рассказывать друг другу. Я прекрасно понимаю и знаю это. И отдаю себе отчёт в несостоятельности любых попыток противостоять этому заведенному порядку вещей. Тем не менее, я спокойно и настойчиво говорю себе и вам: «Всё это было тогда совсем не так! Всё это было – очень даже иначе!».
Не опровергая и не оспаривая рассказы других, я попытался ещё в 2006 году представить своё изложение событий в сентябре того (1966) года. Оно было опубликовано в приложении к газете «Вести» («Окна», 28 сентября 2006 г.), а затем репродуцировано на одном интернет-сайте [19], [20]. Однако никакого внимания эта публикация не привлекла, никакой реакции на неё не последовало. Я не буду здесь повторять то, что было уже однажды описано. Но для связности рассказа воспроизведу (и оговорю) несколько отдельных существенных моментов.
В первой половине 60-х годов, очнувшись от гитлеровского и сталинского погрома, новое поколение советских людей – поколение новых советских евреев – начало вступать в свою сознательную жизнь и раскручивать свой виток новейшей (еврейской) истории. Как свежая зелень на месте черного пепелища, оставшегося после недавнего вселенского пожара, то тут то там возникали разрозненные группки еврейской молодёжи, озабоченные своей национальной идентификацией, которая к тому времени была разрушена и растоптана советской властью. (Как и сам Бабий Яр в те годы, как бесчисленное множество других братских могил, оставшихся после Второй мировой войны по всей Европейской части Советского Союза). Осознание своей преемственности, принятие на себя ответственности за то забвение и позорное, унизительное состояние, в котором находились этих могилы, было первым шагом на пути национальной самоидентификации этих молодых людей и обретения ими своего национального самоосознания.
Для будущих историков, интересно было бы отметить здесь, что процесс этот шёл стихийно, независимо и почти одновременно по всему Советскому Союзу. В 1963 году молодые евреи Риги начали приводить в порядок место массовых расстрелов в Румбуле, а в 1964 году установили на этом месте самодельный фанерный памятник [21]. Вид этого памятника приведен на фото 6.
В 1966 году первый митинг памяти был проведен на территории 9-го форта в Каунасе [22]. В 1969 – в Минске [23].
В сентябре 1996 года первый митинг памяти Бабьего Яра состоялся и в Киеве. Собственно, об этом тут и речь.
Вот как выглядело начало этой истории в воспоминаниях Рафаила Ароновича Нахмановича, режиссёра Киевской студии документальных фильмов ([8]):
« К нам пришла подруга моей жены и рассказала, что молодые еврейские ребята собираются отметить годовщину расстрела в Бабьем Яру. Я на второй день попросил ее связать меня с инициатором этого дела. Их, ребят, было несколько, но главным закоперщиком был один парень... Я о нем еще скажу... Ну, первым делом я пошел к Некрасову Виктору Платоновичу и рассказал ему об этом. Он, конечно, зажегся, поскольку эта тема – того, что делалось Советской властью в Бабьем Яру – очень его волновала».
С нашей стороны это выглядело несколько иначе: 24 сентября 1966 года, в 25-ю годовщину расстрелов в Бабьем Яру, на сохранившейся стене разрушенного еврейского кладбища, расположенного над Бабьим Яром, мы повесили полотнище (Фото 7). Вы спросите: «Почему 24 сентября ?» Да потому, что хоть мы и были беспросветно национально-безграмотны, мы знали, что еврейские даты надлежит отмечать по еврейскому календарю (так они и отмечаются во всём мире теперь, и прежде всего, в Израиле). Акцию в Бабьем Яру нацисты начали проводить в канун Судного дня (еврейского Йом-Кипура). В 1941 – это было 29 сентября, в 1966 году – 24-е.
Мы объявили всем, к кому только могли тогда обратиться, что в назначенный час мы будем у входа на старое еврейское кладбище, и просили всех присоединиться к нам.
И люди пришли. К пяти часам вечера, как было условлено, собрались у входа на кладбище человек пятьдесят-шестьдесят (никто их тогда не подсчитывал). Но сами мы, конечно, такого «аншлага» не ожидали!
Плакат наш был сюрпризом для всех (Фото 7). На русском и на еврейском языках там было написано (крупно): «Бабий Яр», ниже, помельче: «сентябрь 1941-1966», а сверху, по центру, уже совсем мелко: «Изкор (на иврите – помни) 6 миллионов». Люди его видели впервые. Он корректно обозначал и делал понятным смысл происходящего: место было у самой дороги, и пассажиры проходящих мимо автобусов и троллейбусов легко читали написанное – и всем сразу было ясно зачем и по какому поводу собрались люди на этом обычно безлюдном месте (Фото 8).
И вот как все это выглядело тогда (смотрите опять Фото 8): народ собрался, по дороге рядом несутся троллейбусы, люди оттуда на нас глазеют и читают «настенную надпись». А больше – ничего. Время идет, а что нам делать дальше, мы не знаем. Не продумали. А импровизировать на месте – и неразумно, и неуместно.
И вдруг подкатывают две легковые машины. Оттуда выгрузились люди с кинооборудованием и немедленно принялись за дело – двинулись на нас с киноаппаратами! Тут уж всем стало ясно — ГБ прибыло, чтобы снять и зафиксировать нас!
Удивительно, но свое дело они делали изумительно ловко – быстро и точно выхватывая из толпы тех, кого именно и следовало зафиксировать в первую очередь. Так это и осталось на их киноплёнке: Вот это Гарик Голдовский (тот, что слева, на Фото 9). А вот это Гаррик (Гдалия) Журабович (Фото 10). Здесь крупным планом Гриша Пипко (Фото 11). А вот это я сам (Фото 12), (с группой товарищей).
Под прицелами кинокамер, публика начала быстро рассасываться, и очень скоро нас на месте осталось человек пятнадцать, не более. Стоим, сиротливо прижимаясь друг к другу (Фото 13).
И тут в эту группу неожиданно втискивается какой-то незнакомый человек, и, протягивая мне руку, говорит: – Я – Некрасов. (Немая сцена... Кто такой Некрасов, нам не нужно было объяснять. Но как он выглядит в жизни? – никто из нас понятия не имел. Фото 14).
Очевидно, он был тут уже и раньше (Фото 15), но по нашему незнанию и неразумению никем замечен и опознан не был. (Но это, так сказать, примичание в скобках. Тут же мы продолжаем дальше).
.
Растерявшись, мы никак не отреагировали на его слова. Не дождавшись ответа, Некрасов, обращаясь ко мне и кивнув головой на полотнище, односложно спросил:
– Ты это сделал?
– Нет, – так же кратко ответил я.
– Боишься?
– Да, – односложно ответил я.
Разговор не получался – не до откровений же тут. Некрасов опять попытался разговорить присутствующих:
– А почему сегодня?
– Потому что по еврейскому календарю это – сегодня.
И снова наступила пауза. Некрасов вдруг, как бы прощаясь, протянул мне руку. В руке почувствовалась записка: «Это мой телефон. Позвони мне. Надо бы поговорить». Он выбрался из круга и удалился. Мы тоже немедленно разошлись.
Разумеется, на следующий же день я позвонил ему, и мы встретились. Было ясно одно: ещё не поздно и нужно организовать ещё один, следующий «заход» – — 29 сентября этого же года. Мы быстро обсудили все детали. 29-е выпадало на субботу, но время сбора мы решили оставить то же – 17 часов. До темноты два часа времени, больше нам и не понадобится.
Виктора Платоновича очень смущал печальный опыт нашего безмолвного стояния, и он все время возвращался к этой теме.
– Следует что-то придумать. Действие должно развиваться вокруг какого-то «центра внимания»...
Наконец он предложил:
– Надо поставить памятник. Ну хоть какой-нибудь. Пусть временный, пусть деревянный, фанерный, какой-нибудь, но памятник.
По словам Некрасова выходило, что его друзья Ада Рыбачук и Володя Мельниченко согласны будут изготовить такой фанерный памятник. Времени у них не много, но успеть можно.
Сразу же встал вопрос о соответствующей надписи. Еврейский вариант Виктор Платонович перепоручил мне. Я же, не смея принять на себя такую ответственность, немедленно бросился к киевским еврейским писателям, за помощью. Григорий Полянкер выслушал меня и вежливо выставил за порог. Ицик Кипнис после долгих уговоров согласился и написал нужный текст. (Как и все еврейские писатели того поколения, Полянкер и Кипнис уже прошли к тому времени курс перевоспитания в Карагандинских лагерях (Кипнис) и в Воркуте, то есть в Инте (Полянкер). Хотя в 1949 году Полянкер обличал арестованного уже к тому времени Кипниса, в 1951 году посадили и его. Но зато гораздо раньше освободили (в 1954) и (в 1955) реабилитировали, [24], [25]. Кипнис же был актирован только 30 декабря 1955 года, а реабилитирован лишь в 1957 году).
Я каллиграфически переписал написанный Кипнисом текст. Его основной еврейский вариант и его русский и украинский переводы. Все это, как было условлено, я отнес Виктору Платоновичу.
А пока шли все эти приготовления, из уст в уста передавалось по городу: «Приходите в Бабий Яр. 29 сентября. Будет Некрасов» Имя Некрасова звучало как пароль, как призыв. К тому же наше полотнище на стене еврейского кладбища висело вот уже несколько дней, и никто его не снимал! Три дня, проезжая утром и вечером на работу, жители Шевченковского района могли видеть его и читать, как рекламное объявление. Все вместе это придавало слухам оттенок явной легитимности.
29 сентября к 17 часам в Бабий Яр потянулись люди (Фото 16). С трудом удалось мне найти в толпе Некрасова:
– А где памятник?
– Нет и не будет... – кратко ответил он.
Я допытываться не стал. Виктор Платонович, как всегда, был несколько пьян, а потому любое выяснение, где и как произошёл сбой в наших договоренностях, было бесполезным и бессмысленным. (Виктор Платонович, как известно, был большим специалистом по этой части. Даже сексоты из госбезопасности доносили своим начальникам: Некрасов утверждает, что «Советский Союз – подлая страна... На фоне всего этого пьянство – лучший из ее недостатков». [26]).
«Надо бы собрать пару камней, чтоб можно было стать на них повыше», – предложил Виктор Платонович. Но никаких камней вокруг и в помине не было. Тогда Некрасов и пришедшие с ним сдвинулись чуть выше по склону, и Виктор Платонович начал говорить. Он говорил очень тихо, просто, даже буднично. Микрофонов и усилителей там не было, поэтому каждое слово слышали только те, кто стоял буквально рядом. Свою речь он записал гораздо позже, уже будучи в эмиграции. Поэтому начальный текст ее потерян навсегда, а в народной памяти осталось лишь впечатление от нее, которым каждый много лет делился (и делится до сих пор) с другими. Фрагменты этой речи вошли потом в его книги «Записки зеваки» («Континент», № 4. 1975) и «Взгляд и нечто» («Континент», № 12-13, 1977).
После Некрасова говорил Иван Дзюба. Тогда это имя мало что кому-то говорило. Только единицы читали самиздатовскую версию его дерзкой работы «Интернационализм или русификация», которую он в 1965 году отправил в ЦК КПУ. Живую речь Дзюбы в тот день в Бабьем Яре также удалось услышать очень немногим. Но он записал свою речь, и вскоре она появилась в самиздате. Поэтому я могу не по памяти воспроизвести некоторые ее фрагменты:
«Есть вещи, есть трагедии, перед безмерностью которых любое слово бессильно и о которых больше скажет молчание – великое молчание тысяч людей. Может быть, и нам пристало бы тут обойтись без слов и молча думать об одном и том же. Однако молчание много говорит там, где все, что можно сказать, уже сказано. Когда же сказано еще далеко не все, когда еще ничего не сказано, – тогда молчание становится сообщником неправды и несвободы.
/