Сергей Эйзенштейн в
воспоминаниях Мартироса
Сарьяна
Сергей Эйзенштейн — выдающийся мастер, стоявший у истоков советского кинематографа.
Его работы — «Броненосец „Потёмкин“», «Александр Невский», «Иван Грозный» — оказали влияние не только на развитие кино в СССР, но и во всем мире.
Киноэпопея «Броненосец „Потёмкин“» (1925) была признана первой в числе 12 лучших фильмов всех времен и народов по результатам международного опроса критиков в Брюсселе в 1958 году.
Вчера, 22 января, отмечалось 120-летие со дня рождения Сергея Михайловича. Каким был талантливый режиссер театра и кино, мы можем узнать из воспоминаний его современников.
В 1940 году с Эйзенштейном познакомился Мартирос Сарьян. Встретившись, один художник решил написать портрет другого художника. Об этом небольшой очерк Сарьяна.
[583x800]
Мартирос Сарьян.
Портрет кинорежиссера Сергея Эйзенштейна, 1940
Мартирос Сарьян
Недописанный портрет
Помню его широкий лоб, небольшие, глубоко посаженные глаза. Во взгляде угадывалось то, что больше всего ценю я в людях — содержание.
С Эйзенштейном я познакомился летом 1940 года, в Барвихе (Подмосковье). Вспоминаю человека, который мог подолгу стоять и наблюдать за тем, как я работаю. Внешне он оставлял впечатление человека замкнутого, неразговорчивого.
Нас, очень разных по темпераменту и складу ума, сближало одно — отношение к искусству. Он любил, ценил живопись… В те годы ничто другое не способно было вызвать у меня большее уважение, чем это качество…
Однажды, когда Эйзенштейн вновь оказался рядом со мной, я понял, что о лучшей модели для портрета мне нечего даже помышлять. Я стал писать его портрет.
Как только я взял в руки кисть — я лучше почувствовал его, узнал о нем даже то, о чем мы не говорили. Передо мной сидел человек, переживающий мучительную внутреннюю драму — драму творчества.
Это было лицо бунтаря. Это был бунт не столько против косности в жизни и искусстве, сколько против себя самого.
Человека постоянно подстерегает опасность остановки для художника — это страшно. Мне и сегодня хорошо знакома боязнь повториться.
Когда посещает это чувство, приходится перешагивать через себя, пересиливать собственную лень, делать невозможное…
Если напрячь память, которая во многом начинает мне изменять, и если попытаться все-таки восстановить живой облик Эйзенштейна в сознании — так это, наверно, драма — драма беспокойного художника.
Портрета Эйзенштейна я не дописал — не помню, что-то помешало докончить работу. Теперь мне говорят: Эйзенштейн не успел в жизни многое завершить. Наверно, так было ему суждено, остался таким он и на моем холсте.
После я никогда больше не встречался с Эйзенштейном…
Сейчас говорят — Эйзенштейн был одним из самых интеллектуальных художников нашего времени.
Я же помню — широкий лоб, глаза, в которых был и природный юмор и ум. Он явился для меня моделью для портрета, и мне не приходилось искать, домысливать образ.
Я видел перед собой лицо, изнутри наполненное огромным смыслом.
Мартирос Сарьян. Недописанный портрет ‖ Юренев Р. Н. Эйзенштейн в воспоминаниях современников.
Рипсиме Галстян
.