Николай Робертович Эрдман - знаменитый драматург, поэт, сценарист, прославившийся работой над такими незабываемыми кинофильмами, как "Дом на Трубной", "Веселые ребята", "Волга-Волга" и любимыми всеми мультфильмами "Золотая антилопа", "Двенадцать месяцев", "Снежная королева", "Кошкин дом", "Дюймовочка".

Был дружен с Есениным, Шостаковичем, Маяковским, Мейерхольдом, Булгаковым.

Эрдман - целая эпоха.

А начиналось все в 1920-е годы, именно тогда пьесы двадцатилетнего драматурга - "Мандат" и "Самоубийца" - произвели необыкновенный фурор.

Станиславский, прочитав "Самоубийцу", поставил Эрдмана в один ряд с Гоголем. На Западе после знакомства с комедиями Эрдмана писали, что он "может оказаться самым великим драматургом XX века".

А Джини Лессер, поставивший "Самоубийцу" Эрдмана в вашингтонском театре "Арена Стрэйдж", заметил в одном из интервью, что "если бы Эрдман продолжал писать пьесы, то он стал бы таким же значимым драматургом, как Самюэл Беккет и Жан Жене.

Эрдман пишет с большой иронией, эпатируя нас паясничаньем, потрясая серьезными, заставляющими задуматься сценами, разрушая затем это настроение ярким, откровенным юмором".

«Самоубийца» — пьеса Николая Эрдмана, написанная в 1928 году. Впервые опубликована на русском языке в 1969 году в ФРГ, тогда же поставлена в Швеции.

Цитаты

Ну знаешь, Семен, я всего от тебя ожидала, но чтобы ты ночью с измученной женщиной о ливерной колбасе разговаривал — этого я от тебя ожидать не могла.

Так, Семен, жить нельзя. Так, Семен, фокусы в цирке показывать можно, но жить так нельзя.

Если вы ее бить собираетесь, Маргарита Ивановна, то я этого вам не советую, потому что вы здесь не прописаны.


— Кто ж, простите, в уборной стреляется?
— А куда ж безработному больше пойти?


— Гражданин Подсекальников, где вы живете? Вы живете в двадцатом веке. В век просвещения! В век электричества!
— А когда электричество выключают за неплатеж, то какой же, по-вашему, это век получается? Каменный?
— Очень каменный, гражданин Подсекальников. Вот какой уже день как в пещере живем. Прямо жить из-за этого даже не хочется.


— Гражданин Подсекальников, жизнь прекрасна.
— Я об этом в «Известиях» даже читал, но я думаю — будет опровержение.
— Вот напрасно вы думаете. Вы не думайте. Вы работайте.
— Безработным работать не разрешается.
— Вы все ждете какого-то разрешения. С жизнью надо бороться, Семен Семенович.


— Человек перед смертью в штанах не нуждается.
— Все зависит от места, Мария Лукьяновна. Например, в центре города никому без штанов умереть не возволят. Это я гарантирую.

Гражданин Подсекальников, вас, наверное, удивляет моя назойливость, тем не менее я позволю себе еще раз, через стенку, обратить ваше пристальное внимание на то, что жизнь прекрасна.

— Где же выход?
— В трубе, Серафима Ильинична.

К жизни суд никого присудить не может. К смерти может, а к жизни нет.

Вы стреляетесь. Чудно. Прекрасно. Стреляйтесь себе на здоровье. Но стреляйтесь, пожалуйста, как общественник.

В настоящее время, гражданин Подсекальников, то, что может подумать живой, может высказать только мертвый. Я пришел к вам, как к мертвому, гражданин Подсекальников.

— Вы это зачем же, молодой человек, такую порнографию делаете? Там женщина голову или даже еще чего хуже моет, а вы на нее в щель смотрите.
— Я на нее, Серафима Ильинична, с марксистской точки зрения смотрел, а в этой точке никакой порнографии быть не может.

Идешь это, знаете, по бульвару, и идет вам навстречу дамочка. Ну, конечно, у дамочки всякие формы и всякие линии. И такая исходит от нее нестерпимая для глаз красота, что только зажмуришься и задышишь. Но сейчас же себя оборвешь и подумаешь: а взгляну-ка я на нее, Серафима Ильинична, с марксистской точки зрения — и… взглянешь. И что же вы думаете, Серафима Ильинична? Все с нее как рукой снимает, такая из женщины получается гадость, я вам передать не могу. Я на свете теперь ничему не завидую.

— Егорка до точки дошел.
— Что ты, мамочка, до какой?
— До марксистской, Мария Лукьяновна.

— Как же звать-то, Егорушка?
— Музу?
— Да.
— Александр Петрович Калабушкин.

Между тем Александр Петрович Калабушкин все вечернее время проводит в отсутствии и сидит в ресторане, как наглый самец, с Маргаритой Ивановной Пересветовой. Пусть редактор своею железной рукой вырвет с корнем его половую распущенность.