| В 1830 г. в Санкт-Петербурге вышла книга, которая называлась «Искусство брать взятки. Рукопись, найденная в бумагах Тяжалкина, умершего титулярного советника». Автором этой книги был литератор Эраст Петрович ПЕРЦОВ (1804 –1873), друг Пушкина, Вяземского и Баратынского. Ни разу не переиздававшаяся книга Перцова прекрасно демонстрирует, что искусство брать взятки – это вечное искусство, поэтому написанная более 170 лет назад книга кажется столь современной. |
«Во-первых, натурою...»
Взятки принимаются трояким образом:
Во-первых, натурою; к сему разряду причисляются обеды, подарки на память любви и дружбы, сюрпризы в дни именин или рождения самого взяточника, его жены и детей; нечаянное забытие вещей на столе или вообще в доме взяточника, продажа движимого имущества или уступка дворовых людей, совершаемая на законном основании, разумеется, без платежа денег, и т.п. Сего рода взимание взяток введено в употребление первобытными лиходателями в древнее время, когда еще господствовала меновая торговля – товар на товар. Взирайте на таковые взятки, как на все прадедовские обычаи, с сыновним благоговением и почтительностью, но принимайте оные с крайней осмотрительностью: мало соответствуя духу нынешнего времени, они могут подвергнуть вас большим неприятностям, чем подвергается историк, делая анахронизмы. <...> Лучшим же из сего рода взяток справедливо почитают обеды: такие взятки скрываются в безопасном месте, то есть в желудке, никогда не обличаются; и в летописях лихоимства еще не было примера, чтобы обеды доводили до суда и расправы. Я сам знавал многих дельцов, которые постоянно несколько лет «кормили завтраками» просителей, не могущих давать им обедов, а просителей, дающих обеды, удовлетворяли, смотря по числу и качеству блюд; <...> Бывало, придет проситель к такому дельцу на дом. Очень хорошо, скажет бессребреник, я рассмотрю ваше дело в такой-то день после обеда. Если просителем случался человек догадливый, то он тотчас же приглашал дельца в упомянутый им день к себе откушать, и тогда успех дела зависел уже от искусства повара: иных «стряпчих» было не нужно, но если проситель не постигал таинственного смысла слов «после обеда», то и пиши пропало.
«Ходячею монетою по курсу...»
Второго рода взятки родились на свете вместе с изобретением денег и взимаются ходячею монетою по курсу, но из всей государственной монеты предпочтительно избирайте ассигнации, потому что они переходят из рук в руки без шуму и без стуку, легко промениваются на серебро и золото, даже еще с барышом, мало требуют места и удобно помещаются всюду: в кармане, за галстуком, в сапогах и за обшлагами рукавов. <...> Всякое ремесло имеет свои технические термины: так и у нас брать деньгами называется вести дела на чистую; каждой из ассигнаций мы придаем особое название, основанное на отличительном ее признаке: пятирублевую называем синицею, десятирублевую – снегирем, двадцатипяти- и пятидесятирублевые – белыми голубями, сторублевые – щеголенком по ее величине и красивым узорам, а двухсотрублевые – пеструшкою, по пестроте ее изнанки. Сей язык весьма облегчает вас при взаимном разговоре друг с другом: – «метил в голубя, а попал в синицу»; «не зевай, ведь у него садки пеструшек» – сии выражения громко произносятся в присутственной каморе, перед зерцалом, при самих просителях, не возмущая общего спокойствия, не поражая никого удивлением. Не правда ли, что сии превращения лоскутков разноцветной бумаги в певчих птиц и рыбу суть истинно пиитические вымыслы, ибо поэзия любит одушевления. Итак, Мм. Гг., вы видите, что и взяточническое дело не лишено поэзии.
«Одолжения или по должности, или по приязни...»
[показать]Третьего рода взятки употребляются особами лучшего и знатного круга: это взаимные одолжения или по должности, или по приязни; иногда процесс решается в пользу одного тяжущегося на договоре, чтобы он, в свою очередь, доставил делопроизводителю такую-то выгоду по службе; иногда судья уступает наветам всем известного оглашенного ябедника единственно для того, чтобы, поссорившись с ним, не потерять партии в висте; иногда начальник смотрит сквозь пальцы на плутни своего секретаря, любя в нем славного малого, который как нельзя лучше исполняет его домашние поручения; иногда участь несчастливца делается еще горестнее от того, что какой-нибудь N обещался NN представить сына его в дом вельможи и принять под свое покровительство; иногда из угождения прекрасной даме мужа сажают под арест; да, Мм. Гг., и глазки красавицы – те же взятки. Но ни времени, ни сил моих не достанет, если б я стал исчислять все случаи, где на решение дел имеют влияние знакомство, родство, кумовство, связи, сходство образа мыслей и характеров, приличие и тысячи, тьмы тысяч светских отношений. Вообще взятки третьего рода долженствуют быть названы невещественными. К ним причисляются и похвалы, которыми писатели взаимно одолжают друг друга; так как сей класс людей все свое существование основывает на славе, то взятки у них берутся ни чем иным, как славою.
Из сказанного мною вы, вероятно, уже сами вывели заключение, что взятки первого рода составляют низшую, первоначальную степень в нашем искусстве по времени своего происхождения и по удобству взимания; а третьего рода суть высшего образования и благороднейшего значения: это утонченность нашего искусства в той же мере, как и класс людей, между коим оные наиболее имеют обращение, утонченнее других классов в общежитии и просвещении. Взятки же второго рода составляют средину между первыми и третьими и несравненно употребительнее их обоих потому, что класс людей среднего ума и посредственного состояния многочисленнее прочих.
Итак, взятки разделяются на три рода, и сие разделение проистекает из самого естества оных: не очевидное ли это доказательство, что искусство брать взятки составляет также отрасль философии.
«В наши карманы деньги падают из карманов просителей...»
Вижу, Мм. Гг., что у некоторых из вас уже на лице изображена готовность вопросить меня: разве нельзя брать взятки и с самой казны? И разве такие взятки не оставляют отдельного рода от взяток, получаемых с просителя? Можно, Мм. Гг., можно, только осторожно! Гордитесь своими познаниями; я буду гордиться таковыми слушателями. Почему не пользоваться от казны в случае, когда она безмолвствует так же, как просители? Я сам... но скромность, а паче производимое надо мною следствие налагают молчание на уста мои. Могу только доложить вам, что доход, получаемый таким образом, не есть взятка; ибо чтобы взять, надобно дать, казна же не дает, а мы сами простираем к ней руки; от сего-то и происходят выражения нагревать руки, запустить лапу; напротив, в нашем ремесле, если спросят: «имеется ли доход?» То иначе нельзя отвечать, как глаголом: перепадает, потому что действительно в наши карманы деньги падают из карманов просителей, как снег на голову. На сем основании учение о доходе с казны не может войти в план нынешнего моего курса.
Рисунки из журнала «Развлечение» №1 за 1884 г.