Судьба двух женщин - Быль ...
[460x259]
В одной приокской деревушке
привычно, тихо жизнь текла:
ночами плакала кукушка,
сады цвели, любовь жила,
«творили» бабы пироги,
рубили срубы мужики…
Смотрели весело окошки
из пятистенок и террас,
играли вечером гармошки,
гудел с частушкой перепляс.
Окошкам кланялись березы,
шумела рожь, росли колхозы.
Душевной болью отзовется
воспоминаний акварель,
когда знакомого колодца
высокий вспомню журавель.
На журавле висит бадья...
Родные, милые края.
В конце деревни, у лесочка
семья обычная жила,
растила Лёнечку-сыночка –
она счастливой быть могла.
Могла б,... но вздрогнула страна
от слова страшного – война!
В конце кровавого июня
ушли мужчины в бой святой.
Деревня, милая игрунья,
осталась круглой сиротой.
На колосившуюся рожь
катилась яростная дрожь.
Катюша – тихая крестьянка,
осталась с сыном на руках.
Трудилась дома спозаранку,
а днем, со всеми, на полях.
И взор тревожный в почтальонку:
не принесла бы похоронку!
Но привыкает сердце к боли
от потрясений и потерь,
оно стремится поневоле
найти спасительную дверь:
сильнее горя стала вновь
благословенная любовь.
Она – уставшая солдатка,
он – допризывник молодой.
Свиданья редкие украдкой
и счастьем были и бедой:
ведь знают все на белом свете,
что от любви родятся дети.
И поселилось в доме лихо:
ревет измотанная мать,
а бригадирша Коноплиха
зовет и сеять и пахать.
От пересудов нет житья,
а тут – приблудное дитя.
Весной и летом в сорок пятом
в лучах Тельца и Близнеца,
шли уцелевшие солдаты
к родным заждавшимся крыльцам.
А я была еще в пеленках,
когда отец вернулся к Леньке.
Он смог контуженный спастись
в военной злобной круговерти,
но не хотел он мать простить,
а непрощенье – хуже смерти.
И для меня стал путь короче
до ближних боговых урочищ...
Зимой холодной на рассвете
кукушкой куковала мать:
передавала дочку в дети,
чтоб жизнь себе и мне спасать.
О, сколько нам судьбой обоим
досталось на бортах пробоин!
Семья другая – через дом.
И чьих сердец слеза не тронет,
когда мальчишке за окном
истошно я кричала: Леня!
Сама окно я не открою…
Не стала Лене я сестрою...
Кукушка-птица - тоже мать,
дитя любить не перестанет,
до самой смерти будет ждать
родного голоса из стаи.
Но, видно, так угодно Богу,
я их забыла понемногу.
Себя я помню лет с пяти:
девчушку с бойкими глазами
Учили, как себя вести,
перед районными «тузами».
И я похвастаться не прочь:
я – председателева дочь!
Семья жила тогда в достатке,
хозяйство справное вели:
корова, овцы, свиноматки,
с мукой пшеничною лари…
Хлеб белый, он, конечно, сытный,
а я любила очень «ситный».
С детьми соседскими играла.
Их помню: Леня, Коля, Люда.
Отца их сумасшедшим звали,
контузия, - сказали люди.
Но мне к чему чужие страсти:
Меня любила мама Настя.
Не ходит счастье без печали,
его не любят люди злые,
они однажды мне сказали,
что папа с мамой мне чужие.
Судьбы качаются весы –
то время черной полосы».
Не рассказала новость маме,
не подала пред нею вида,
и лишь горючими слезами
в душе лелеяла обиду.
Я не могла тогда понять
предавшую родную мать.
Кто мать моя, тогда ж узнала,
как тайну, это берегла,
встреч у колодца избегала
и презирала, как могла.
Ведь только может так предать
Свое дитя кукушка-мать...
Все это было так давно,
но жизнь из замкнутого круга,
и нам осталось лишь одно:
увидеться, простив друг друга.
Известно всем: судьба превратна -
все возвращается обратно.
Лица не помню мамы Кати,
и мамы Насти больше нет.
Мы в этой жизни каждый тратим,
однажды купленный билет.
Я – далеко, они – далече…
Года идут и время лечит.
И встреча наша состоялась
наедине и взгляд во взгляд.
Минуты этой я боялась,
хотя самой за пятьдесят.
Но что могли мы обрести?
Одно – взаимное «прости».
Ушла мать в мае на рассвете
в последний голубой простор.
Она оставила на свете
мне восемь братьев и сестер.
Ведь говорят, что не поймешь,
где потеряешь, где найдешь.
Я поняла, зачем кукушка
птенца бросает своего:
нет у нее гнезда-кормушки,
и негде ей растить его.
С молитвой к Богу обращусь:
Прости обоих нас, Иисус!(инет)
[146x260]
|