Это цитата сообщения Владимир_Гринчув Оригинальное сообщение
Горбачев и его "топор" под лавкой...
Русская вера в царя есть вера в идею власти как таковой, вера в то, что есть человеческое существо, которому мы, другие человеческие существа, готовы подчиниться. . .
(Из книги "Наша империя добра")
Современники вспоминают, что, когда умер царь Петр Первый, вся Европа несколько дней пила от радости, и особенно пили англичане. Петр был первый русский монарх, неожиданно грубо и эффективно вмешавшийся в европейскую политику, сломавший хребет затравившему всю Европу шведскому королю Карлу.
В Древнем Риме императором Октавианом Августом была создана уникальная система преемничества при передаче власти. Октавиан заблаговременно готовил себе замену, организовывая "семейные" браки и назначая или организовывая избрание потенциальных преемников на высшие государственные посты, где они могли проявить себя и приобрести популярность.
Мирная и легитимная передача власти является одной из важнейших задач для любого государства.
Систему, вооруженную до зубов "единственно правильным учением" и ощетинившуюся против всего мира, могла поразить только внутренняя коррозия, идейная ересь. Только истинно верующий мог стать еретиком. Кто, как не пролетарий, которому нечего терять, не страшился бы разжалования и, в точном соответствии с предсказанием авторов "Коммунистического Манифеста", наилучшим образом подходил на роль могильщика строя, порожденного им самим. Классики в принципе оказались правы. Они ошиблись лишь на одну историческую октаву - вместо того чтобы хоронить капитализм, сотворенный системой "новый класс" взялся за похороны социализма. И успешно довел дело до конца.
На вопрос "Когда вы впервые осознали, что можете стать Генеральным секретарем?" у Горбачева даже сегодня наготове канонический ответ: "В ночь перед Пленумом ЦК после смерти Черненко". Независимо от степени искренности ответ этот свидетельствует, что Михаил Сергеевич хорошо усвоил еще два урока, преподанных ему Андроповым своим примером: лояльность и терпение.
Выбор казался очевидным. Большинство членов Политбюро уже не могли претендовать на высший пост в силу своего возраста. К тому же Черненко сразу после собственного избрания сделал Горбачева неофициальным заместителем, поручив тому вести в его отсутствие заседания Политбюро. Однако не все было так просто. У Горбачева имелись оппоненты. По-видимому, операцию "Преемник" для того и провели с такой скоростью, чтобы не дать им опомниться и организоваться. Как вспоминали бывший помощник Черненко Вадим Печенев и академик Георгий Арбатов, к Михаилу Сергеевичу весьма прохладно относились глава Совета Министров СССР Николай Тихонов и глава парторганизации Украины Владимир Щербицкий.
Первый секретарь Московского горкома партии Виктор Гришин даже составил собственный список нового Политбюро, в котором Горбачев вообще не фигурировал. Александр Яковлев писал в воспоминаниях, что "ближайшее окружение Черненко уже готовило речи и политическую программу для Гришина". Потенциальным соперником Горбачева был и 61-летний Григорий Романов - другой выдвиженец Юрия Андропова, переведенный им из Ленинграда на ключевой пост секретаря ЦК по тяжелой и оборонной промышленности.
Живущие на Западе российские исследователи Владимир Соловьев и Елена Клепикова в своей книге "Заговорщики в Кремле" утверждали, что закулисная борьба в 1984 году велась нешуточная. Исход ее во многом определил, как выражался сам Горбачев, "человеческий фактор". Улыбчивый и покладистый, похожий на почтительного сына Михаил Сергеевич нравился пожилым членам Политбюро больше, чем более жесткий Романов.
Но куратор "оборонки", Романов пользовался поддержкой военных. Его позиции сильно ослабила смерть влиятельного министра обороны Дмитрия Устинова в конце декабря 1984 года. Тремя с половиной месяцами ранее другой видный маршал, начальник Генштаба Николай Огарков, был неожиданно для всех, включая его самого, освобожден от должности, причем как раз в тот момент, когда Романов находился во главе делегации в Эфиопии.
Решающему заседанию Политбюро предшествовали закулисные переговоры, в которых участвовали три академика: сын Громыко Анатолий, работавший директором Института Африки АН СССР, будущий "архитектор перестройки", директор Института мировой экономики и международных отношений Александр Яковлев и директор Института востоковедения Евгений Примаков.
"В те смутные дни [перед кончиной Черненко] ко мне в ИМЭМО приехал Примаков и, сославшись на просьбу Анатолия Громыко, спросил, нельзя ли провести зондажные, ни к чему не обязывающие переговоры между Громыко и Горбачевым, - писал Яковлев в воспоминананиях. - Я поехал на Старую площадь. Горбачев после некоторых раздумий предложил не уклоняться от переговоров. Вернувшись в институт, я тут же позвонил Анатолию Громыко. Он немедленно приехал".
Громыко-младший без обиняков пояснил, что его отец устал от работы в МИДе и готов был бы "сыграть инициативную роль на предстоящем заседании Политбюро", если в обмен ему предложат высокий, но считавшийся в СССР синекурой пост Председателя Президиума Верховного Совета. Горбачев в ответ передал, что "умеет выполнять свои обещания". По сведениям Яковлева, затем состоялась и личная встреча между Громыко-старшим и Горбачевым, во время которой они, судя по всему, обо всем договорились. В результате заседание Политбюро прошло без сучка, без задоринки. Гришин, а за ним Романов, взяв слово, тоже поддержали Громыко - они поняли, что вопрос предрешен.
Внеочередной Пленум состоялся немедленно: пока шло заседание Политбюро, экстренно вызванные члены ЦК ожидали в соседнем зале. Будущий член Политбюро, а тогда заведующий отделом организационно-партийной работы ЦК Егор Лигачев впоследствии утверждал, что и он внес существенный вклад в избрание Горбачева, проведя предварительные беседы с секретарями ключевых обкомов. В отличие от протоколов заседаний Политбюро, речи, произнесенные на Пленуме, публиковались в советских газетах.
Заседание открыл сам Михаил Сергеевич. После нескольких приличествующих случаю фраз об утрате, понесенной партией в связи с кончиной Черненко, он сразу же предоставил "слово для предложения" Громыко. Речь члена Политбюро была выдержана в подчеркнуто разговорной, неофициальной манере. Громыко ни разу не произнес "коммунизм" и "коммунистический"; лишь однажды употребил слово "коммунист", да несколько раз использовал аббревиатуру "КПСС".
В соответствии с партийным обычаем, Громыко выступал не от своего имени, а сразу заявил, что излагаемая им характеристика Горбачева представляет собой коллективное мнение. По сути, членам ЦК был предложен пересказ того, что только что говорилось, или якобы говорилось, о Горбачеве на заседании Политбюро. Главный упор Громыко сделал на интеллектуальных качествах кандидата, воздав должное его широкой эрудиции, аналитическим способностям и "умению быстро и точно схватывать суть дела".
Как и положено, новый генсек выступил с ответной речью. Любопытно, что в ней не содержалось слов благодарности за избрание. Горбачев ограничился самыми общими и выдержанными во вполне традиционном духе высказываниями о стоявших перед страной задачах. Термин "перестройка" в выступлении не употреблялся.
Так 11 марта стало началом новой эпохи. До 24 августа 1991 года оставалось 2367 дней: ровно столько было отведено Горбачеву для пребывания на посту генсека. Избрание Короля состоялось. Окружение прокричало привычные здравицы в его честь. Его предшественники были тут же забыты. Предстояло сформировать свиту, без которой, как известно, подлинного короля не бывает. Атмосфера полного и даже радостного единодушия при его избрании была обманчивой, он понимал, что голосование за него многих его коллег по партийному руководству было вынужденным ходом, как это нередко бывает в шахматных партиях.
В ожидании нового раунда "матча века", в котором на ринг с советской стороны готовился выйти неведомый Западу соперник, политические астрологи раскладывали свои пасьянсы в попытке "вычислить" Горбачева. Как обычно в таких случаях, в равной степени убедительно выглядели самые разные и даже взаимоисключающие сценарии, так что "заказчики" могли выбрать, как в магазине, любой, на свой вкус. Но общий настрой был ясен: "Советам не нужен демократ в духе Кеннеди, - писал в эти мартовские дни Дмитрий Саймс, бывший сотрудник ИМЭМО, ставший вашингтонским политологом. - Они хотят решительного и сурового вождя". "Горбачев избран нынешним Политбюро не для того, чтобы либерализовать советский коммунизм, а чтобы заставить старую систему работать эффективнее и выжать новые жертвы из населения", - подтверждал его выкладки "Тайм".
Понятно, что Запад прежде всего интриговали отношения генсека с военными. "Горбачев опирается на партию и КГБ, - рассуждал писатель Георгий Владимов, вынужденный в свое время переселиться в Западную Германию. Сейчас он стоит на двух ногах, а ему нужна третья - армия. Для нее он - пока что ноль. Значит, он будет заигрывать с генералитетом и всячески задабривать его". К такому же выводу склонялись и профессиональные политики. "Военные занимают настолько влиятельные позиции в советской системе, что независимо от пожеланий Горбачева немыслимо, чтобы он осмелился бросить им вызов", - считал лидер британских социал-демократов Дэвид Оуэн.
Решение Горбачева снять с общества надетую еще в ленинские времена и туго затянутую Сталиным узду страха объясняется не его наивностью или малоопытностью (хотя своеобразный коммунистический идеализм сыграл здесь свою роль), а тем, что он искренне считал: если не принять срочных мер по модернизации политической системы, не только экономике страны, но и всему строю грозит полный коллапс.
Эйфория и даже некоторая экзальтация, сопровождавшие первые шаги молодого генсека на политической сцене, постепенно спадали. "Медовый месяц" в отношениях между новой властью и обществом оказался быстротечным. В отсутствие ощутимых изменений в повседневной жизни даже явно расположенная к новому лидеру страна не могла долго удовлетворяться лишь внешними признаками перемен.
Выяснилось, что сами по себе ни девиз "ускорения", ни обращенный к каждому призыв "прибавить в работе" не меняли сложившейся практики, а тем более общего устройства жизни. Целостной же концепции реформы у нового руководства не было. Внимание распылялось, одна инициатива следовала за другой, в ход по преимуществу шли старые заготовки того времени, когда Горбачев вместе с Рыжковым, перелопатив сотни справок экспертов и академических институтов, готовили так и не пригодившиеся ни Андропову, ни Черненко материалы по научно-техническому прогрессу и возможной экономической реформе.
Отказавшись от попыток выделить какое-либо одно ключевое направление ускорения, Михаил Сергеевич предложил наступать "широким фронтом". После того как с большой помпой в июне 85-го прошло совещание по машиностроению, внимание переключилось на агропром, объявленный ни больше ни меньше "прообразом всего народного хозяйства". Спустя несколько месяцев стало очевидно, что эти отдельные кавалерийские вылазки не приносят результатов по причинам, кроющимся за пределами каждой из отраслей экономики, а именно в политике.
Задуматься над необходимостью выработки общей концепции реформы Горбачева побудили не только первые неудачи, но и особенности характера, которым предстояло стать особенностями политического проекта перестройки. Интерес к концептуальным подходам, к теоретизированию еще со студенческой скамьи и проблемы, не получавшие разрешения, подталкивали Горбачева к поиску выхода на более высоком - абстрактном - уровне. Было ли это только завидной способностью приподняться над горизонтом обыденности и взглянуть на конкретную ситуацию с высоты птичьего полета, обобщить и типизировать ее, то есть признаком стратегического разума, или формой интеллектуального бегства от рутины и прозы будней, - сказать трудно. Да и каким скальпелем можно отделить одно от другого, если эти качества сошлись в одном человеке?
Сваренная ими "каша" - отчетный доклад на ХХVII съезде КПСС 26 февраля 1985 года - стала общим знаменателем устремлений столь пестрой "группы единомышленников", что больших революций в официальном мировоззрении не предвещала. Концепция начального этапа перестройки привычно укладывалась в ложе социализма и обещала возвращение к "истинным ленинским идеям". Кризисные явления в советском обществе, вызвавшие потребность в перестройке, объяснялись несовершенным качеством и незавершенной стадией строительства социализма. Трудности и недостатки, которые с пылом обличало новое руководство, списывались на "недостаточность социализма", из чего следовал естественный вывод: необходимо идти к большему, "лучшему социализму, а не в сторону от него". Именно так сформулировал первоначальную концепцию перестройки Горбачев не только в своем докладе, но и в вышедшей год спустя одновременно в Советском Союзе и в США книге "Перестройка и новое мышление". "Ответы на вопросы, поставленные жизнью, - писал автор, - мы ищем в рамках социализма, а не за его пределами... Вся наша программа перестройки как в целом, так и в ее отдельных компонентах полностью базируется на принципе: больше социализма, больше демократии".
Список иллюзий, с которыми предстояло очень скоро расстаться не только Михаилу Сергеевичу, но и его соратникам, выглядел впечатляюще. Речь шла и в целом о состоятельности советской модели социализма как системы, способной функционировать в "естественном" режиме, не опираясь на силовое принуждение и идеологическое манипулирование. И о степени приверженности советского общества "социалистическому идеалу". И о возможности повторить в середине 80-х годов неосуществившийся замысел реформаторов "Пражской весны" 1968 года: обновить, омолодить, осовременить архаичный политический режим, обручив его с демократией. И о степени развитости, современности тогдашней советской элиты, ее знакомстве с азами политической культуры, способности цивилизованно, политическими методами решать общественные конфликты и урегулировать собственные внутренние противоречия.
Наконец, иллюзией и, как выяснилось, роковым просчетом Горбачева стала недооценка им одновременно и степени яростного сопротивления старой номенклатуры реформам, и разбуженного властного аппетита тех новых сил, которые породила перестройка. К будущим разочарованиям придется, увы, отнести и святую веру его во всесилие демократии, в то, что она сама, подобно "невидимой руке" рынка, способна в одночасье стать универсальным, автоматическим регулятором любых общественных, в том числе и остроконфликтных, отношений даже в такой исторически непросвещенной, "дикарской" в смысле знакомства с азами демократии стране, как Россия. В стране, где к традиционной вековой отсталости в демократическом развитии добавился опыт 70-летнего внедрения "демократии" социалистической.
Система оставленная в наследство Сталиным, она была столь "совершенной", что требовала только служения ей или обслуживания, а не улучшения. Будучи идеально защищенной от любых попыток разрушить ее извне, она имела лишь один изъян - не была застрахована от попыток "подправить" ее изнутри. Поэтому любой, кто, вроде Горбачева, исходя из лучших побуждений, выступал с проектом усовершенствования или модернизации, объективно превращался в ее самого опасного врага - "вредителя". Вождь хорошо это понимал или как минимум чувствовал, поэтому количество вредителей из числа главным образом правоверных коммунистов постоянно возрастало, несмотря на самую решительную с ними борьбу. Горбачеву в этом смысле, безусловно, повезло, чего не скажешь о Системе.
Когда ленинских формул для оправдания тех или иных действий не хватало, Горбачев, не смущаясь, изобретал свои. Главным было - снабдить любое неортодоксальное понятие успокоительным эпитетом "социалистический". Так на свет появились загадочные, как инопланетные существа, словосочетания: "социалистический плюрализм", "социалистическое правовое государство" и, наконец, как венец творческого развития неисчерпаемой ленинской мысли - "социалистический рынок". Эта несложная камуфляжная методика работала. В засахаренной "социалистической" оболочке и общество, и даже ортодоксы в Политбюро и в идеологическом отделе готовы были "заглотить" то, из-за чего еще недавно спускали с цепи и своих инструкторов, и Главлит, а в ряде случаев и КГБ: от идей рабочего самоуправления, явно зараженных духом югославского ревизионизма, до опять же "социалистических прав человека". Девиз, которым при этом Горбачев, привлекая в союзники Ленина, вдохновлял свою рать и отбивался от тогда еще единичных критиков, - "Не надо бояться!"
- был действительно цитатой, но только из... Иоанна Павла II, о чем, впрочем, он вряд ли тогда знал. То, что эти два выдающихся мировых политика конца ХХ века, не сговариваясь, одними и теми же словами сформулировали свое кредо, лучшая иллюстрация справедливости французской поговорки: "Великие умы
находят дорогу друг к другу". Успешное жонглирование терминами расширяло поле для маневра, но за
пределами удачных словесных конструкций - в политике, и особенно в экономике - дела перестройки продвигались туго.
Горбачев и его окружение не представляли истинных масштабов затрат на содержание армии и ВПК. Только заняв кресло генсека и не без труда преодолев сопротивление военных, неохотно делившихся информацией даже с высшим партийным руководством, Горбачев начал осознавать, сколь тяжелую ношу несет государство, заботясь о "защите Родины". "Вообще, с этой оборонкой мы докатились", - воскликнул как-то генсек на заседании Политбюро, призвав своих коллег "не пасовать перед генералами, которые боятся, что им нечего
будет делать. Пусть успокоятся, еще на 4-5 поколений им работы найдется. А то шипят, что мы разрушаем оборону страны, когда 25 миллионов жителей живут ниже уровня, который мы сами объявили прожиточным".
В этот критический для дальнейшей судьбы Перестройки момент Горбачев устоял перед двойным соблазном: он мог по-брежневски смириться с обстоятельствами и, "освежив" фасад режима, отказаться от реальных попыток сдвинуть с места оказавшуюся неподъемной глыбу реформирования Системы. Этого ждала от него правящая номенклатура, пережившая разных реформаторов и успешно похоронившая не одну потенциальную реформу. Мог ринуться в популистские импровизации и соскользнуть в ловушку приказного и внешне радикального административного реформаторства. Это могло хотя бы на время поднять планку его популярности - ведь наш народ привык видеть в своих руководителях царей и вождей и ждать, что очередной "хозяин Кремля" уволит, разгонит, накажет кого надо, то есть наведет наконец в стране "порядок". Он не сделал ни того ни другого и у тех и у других заслужил репутацию колеблющегося и нерешительного политика. Однако именно таким способом он сохранил для себя и для общества шанс двинуться дальше. Горбачев осознал: задуманная им революция только тогда будет иметь шансы на успех, когда главным действующим лицом в ней станет само общество.
Горбачев шумел: "Да, перекосы будут. Все уплывет в потоке, который образуется. Будет и пена, и
мусор, но все это знак весны, обновления, спутники демократизации. А ее маховик надо раскручивать... Не надо бояться. Главное, народ реагирует, поднимает голову. Бить по ней, опять командовать - значит изменить демократии".