ПОБЕДИТЕЛИ

Убирался я тут в огороде. Ботва, трава, воду вылил из бочек, землю выкинул из парника, инструмент прибрал, то да сё. Из-за забора кричит дед Митрич:
– Здорово, сосед. Каво делаш?
– Надо маленько, – говорю, – прибраться на зиму.
– Опрятывашься, значит. Да, – говорит, – хозяйство вести – не му..ми трясти! Моя то третьяодни стряпалась, шаньги да тарочки поналепила, приходи, паря, чаевать.
– Пока некогда, как-нибудь загляну.
– Ну, смотри. А пока давай-ка пердохни, покурим. Лезай через заплот.
Перелез я через забор – так короче. Присели на бревно.
– Ну, чо, как урожай? – спрашивает Митрич, закуривая свою любимую «Приму».
– Картошка нынче хорошая, а помидоры что-то так себе.
– Да, – соглашается, – помидоры нынче худые, а картоха бравая. А што в мире нового?
– Ну, чего, – говорю, – мир отметил 65 лет окончания Второй Мировой войны.
– Дак то ж в мае было!
– Нет, – говорю, – это недавно было, 2 сентября.
– Так энто ж День победы над Японией!
– Переименовали этот день, теперь он называется День окончания Второй Мировой войны.
– А энто ишо зачем? – недоумевает Митрич. – Мы ж Японию победили! 2 сентября было. Приказ читали. Как щас помню. А День Победы у нас один – 9 мая.
– Сейчас, – говорю, – это не праздник, а памятная дата. А переименовали этот день, говорят, из-за политкорректности.
– Как говоришь? Полит… што? Энто ещё што за хреновина?
– Ну, как тебе сказать. Наши нынешние вожди хотят задобрить Японию. Ведь мирный договор между Россией и Японией до сих пор не заключен.
– А чо ж так?
– Японцы требуют от нас, чтобы мы отдали им Курильские острова, а только после этого они заключат с нами договор о мире. А мы вроде бы и не хотим отдавать острова, и в то же время переговоры об этом ведутся.
– А! Не хочут, значит, самураев забижать. Ишь ты! Политика!
Тут Митрич проявляет дипломатическую мудрость:
– А по мне так, еслиф бы самураи пошли с нами на мировую, тогда бы и можно было 2 сентября переименовать, чтоб им, значит, не шибко обидно было, что мы их высрамили и начистили им морды в сорок пятом. А острова – так вот им! – Митрич заскорузлыми пальцами скрутил дулю в сторону восхода солнца. – Накося выкуси! Не за то кровь проливали.
Тут надо сказать, что Митрич воевал против Японии. И на западе успел повоевать.
* * *
В этом году с обеда 9 мая зашёл я к Митричу поздравить его и жену его бабу Нюру со святым праздником. У Митрича сидел дорогой гость – однополчанин, да не просто однополчанин, а фронтовой друг, с которым Митрич прошёл всю войну в одном артиллерийском расчёте, Кирилл Иванович. Баба Нюра накрывала стол, а старики сидели на лавочке под окном, греясь на майском солнышке.
– А, вот и мой сосед, – приветствовал меня Митрич. У Митрича подбородок заклеен кусочком газетки. Брился, видать, к празднику, да порезался. – Знакомься, Кирюха.
Познакомились.
Баба Нюра позвала за стол. Сели. Митрич с Кириллом Ивановичем с одной стороны стола, мы с бабой Нюрой – с другой. Включили телевизор – скоро парад в Москве начнут показывать. Первую выпили, как водится, за Победу. Вторую – за Верховного Главнокомандующего и его маршалов. Третью, не чокаясь, за тех, кто не вернулся. Закусили чесношниками. Вышли на воздух покурить.
– Дай-ка куфайку постелю на лавочку. Пока ишо не шибко жарит, – говорит Митрич.
– Рассказали бы деды, как воевали, – прошу фронтовых друзей.
– А што рассказывать то. Всё и так известно, – недовольно отвечает Митрич. – Лучче давай за жизнь поговорим.
– А что, Володя, – вступает в разговор Кирилл Иванович, – он тебе ничего не рассказывал?
– Нет, сколько просил, ничего не рассказывал.
– Ну, ты что, Митька, рассказал бы молодому соседу, как мы с тобой войну воевали.
– Да ну её на хрен, ту войну, – опять недовольно говорит Митрич. – Пошли лучче к столу. Скоро парад начинается, надо посмотреть, как там, в Москве.
Опять сели. Тут и парад начался. Министр здоровается с войсками, докладывает президенту.
– Дожили, – комментирует Митрич, – министр обороны – гражданский! И гражданскому докладывает! Срамота!
Дальше – речь. Войска пошли под «Прощание славянки».
– Смотри-ка, смотри-ка, а Верховный Главнокомандующий то сидит! Энто как же энто так?! – возмущается Митрич. – Войска идут, ему, значит, честь отдают, а он сидит! Да ещё разговаривает с какой-то бабой! Стоять должон. – И смачно добавляет несколько непечатных слов. – Давай-ка лучче, мужики, ещё по маленькой и споём, нашу, артиллерийскую.
Выпили. Я опять прошу рассказать какой-нибудь фронтовой случай. Митрич опять отнекивается.
– Тогда я расскажу, – говорит Кирилл Иванович. – Служили мы, Володя, с Митькой, с Митричем, значит, всю войну в одной батарее. Противотанковой. Митька наводчиком был. Митька то почему наводчиком был? А самый грамотный был на батарее – целых четыре класса образования.
– Ага, – усмехается Митрич, – и три колидора!
– Так вот, он всей батарее письма домой писал. А я со своими то двумя классами был ездовым. Пушку нашу, значит, таскал лошадьми. Сначала были у нас сорокопятки, потом пушки 85 миллиметров, а под конец войны нам дали стомиллиметровые. Хорошие такие пушки. Длинноствольные. Любой танк брали. А мы же всё время рядом с пехотой, на передке. Про нас так и говорили: ствол длинный, а жизнь короткая. Да…
Опять прошу:
– Ну, расскажите хотя бы, как победу встретили, где?
– Ну, как-как. Как все, – нехотя говорит Митрич. – Стоим мы, значит, под Кёнигсбергом. Ночь. Охранение выставили, отдыхаем маленько – штурмовали мы его два месяца. Тут как поднялась стрельба. Палят, кто из чего может: пушки, пулемёты, зенитки, ракеты во всё небо… Полная растатуриха. Ну, думаю, опять в окружение попали. А командир вытный у нас был, кричит лихоматом: «Сынки, победа!» Ну, мы тоже дали три раза из своего орудия в белый свет как в копеечку. Вот, думали окружение, а это – победа! Ну, давай, за Победу!
Выпили. Митрич достал из шкафчика начатую пачку «Казбека». Так он всё «Приму» курит, а на День Победы – «Казбек». Угощает папиросами своих немногочисленных гостей. Вот и сейчас предложил он нам по папиросе, сам взял одну. Постучал мундштуком по коробке, смял. Получилось из мундштука голенище маленького сапога. Задымил важно. Кирилл Иванович хоть и не курит, но тоже запыхал не в затяжку за компанию.
– А помнишь, Митька, как мы за Ригой стояли? – спрашивает Кирилл Иванович. – Было это, дай Бог памяти, под 7 ноября 44-го. Прибалтика. Отметить то надо. А где взять? Ты тогда ещё свою шинель на бутылку самогона сменял, а потом мы на одной моей спали. А вечером к какой-то латышке на хутор подался. А, помнишь? – Кирилл Иванович хитро мне подмигнул.
– Ну, начал опять сунтурить, Кирюха. Не посмотрю, што ты мне дружок фронтовой, выварю. Чуру ты не знаш, Кирюха.
Смотрю, Митрич не на шутку рассердился, а Кирилл Иванович смеётся:
– Ну, ты что, Митька, дело то молодое, прошлое.
– А вот и горяченькое, – разряжает обстановку баба Нюра. – Тебе, Володя, пилимени с шулёй?
– Можно, – говорю, – с бульоном.
– А ты на их, Володя, не смотри. Как соберутся, как подопьють, так и начинають спорить. Одинакие оне, один – задериха, другой – неспустиха.
– Ну, вот, ты ишо, Нюрка, подсекнулась, – говорит Митрич. – Давай-ка лучче ишо фунфурик.
– Дак нету, выпили.
– Ну, дак деньги дай. Вон Володя, молодой, быстро в ларёк сгонят.
– Дак достань там на опечени в гаманке сотню.
– Да што сейчас на твою сотню возьмёшь? Добавь-ка ишо, – требует Митрич.
– Я добавлю, – говорю. – Только вы тут не сильно ссорьтесь, деды.
– «Примы» ещё прикупи пару пачек, – кричит вслед Митрич.
Возвращаюсь с бутылкой водки и сигаретами. Баба Нюра встречает меня на крылечке. Говорит полушёпотом с оглядкой на дверь:
– Не спрашивай ты деда про войну то. Не любить он её вспоминать. А ведь у его орден есть, да ишо медалей много. Одна называтся, щас припомню как, за взятие Ке… Кё… вобчем, щас город Калининград.
– «За взятие Кёнигсберга», – подсказываю.
– Вот-вот, за энто самое. Пойдём-ка, Володя, за заборку, покажу я тебе што-то.
Мы тихонько зашли за перегородку, отделяющую комнату от кухни. Баба Нюра сняла с полки шкафчика шкатулку, из шкатулки достала небольшой белый матерчатый свёрток. Развернула тряпицу и бережно выложила на стол орден Славы 3-й степени, медали «За отвагу», «За боевые заслуги», «За взятие Кёнигсберга», «За победу над Германией» и «За победу над Японией». Отдельно между двух картонок в шкатулке аккуратно лежал пожелтевший вчетверо сложенный листок, затёртый на сгибах – Благодарность Верховного Главнокомандующего Сталина.
– Вот, гляди. Не носить он их, награды энти, даже на 9 мая не надеваеть, – говорит баба Нюра. – Ну её на хрен, прости господи, говорить, эту войну. И вспоминать про энто не любить. Вот только рази когда Кирилл приходить. Видать, досталося имя. Мой то раненый был, три раза, да в окружении тоже был. Не любить рассказывать…
– Ну, спасибо, баба Нюра, пойду я.
– Чо жа из пустого дома-то итить! – с сожалением говорит баба Нюра. – Попил бы чайку то.
– Нет, пойду. Гости у нас, заждались, неудобно. А вы бывайте здоровы, дедам привет передавайте.
– Ну, ступай с Богом, – говорит баба Нюра и мелко крестит меня в спину.
Иду вдоль завалинки, заглядываю украдкой в запотевшее окно. Картина: деды сидят, обнявшись; спины выпрямились; на худых скулах румянец, глаза горят. Поют! Кулаками по столу стучат в такт, аж стопки подпрыгивают. Поют так, что на улице слыхать:
– Артиллеристы, – Сталин дал приказ!
Артиллеристы, – зовёт Отчизна нас.
Из многих тысяч батарей
За слёзы наших матерей,
За нашу Родину – Огонь! Огонь!..
Победители!