ЛИТЕРАТУРОВЕД: КЛАССИК И НОВАТОР
В годовщину 100-летия великого ученого представляет-
ся уместным еще раз вернуться к вопросу о его вкладе в
литературоведение.
То, что Д. С. Лихачев стал сотрудником отдела (впослед-
ствии — сектора) древнерусской литературы Института рус-
ской литературы Академии наук (Пушкинского Дома), пред-
варительно отсидев около четырех лет в Соловецком кон-
центрационном лагере особого назначения (и написав там
несколько блестящих работ, посвященных уголовному фоль-
клору), сейчас широко известно — об этом много говорилось
и писалось начиная с «перестроечных» времен. Не является
секретом и то, что первой монографией будущего академика
была брошюра «Оборона древнерусских городов», написан-
ная им в соавторстве с археологом, профессором М. А. Тиха-
новой в блокадном Ленинграде специально для солдат, за-
щищавших ленинградские рубежи (ее по распоряжению
ленинградского обкома раздавали в окопах).
В общем, достаточно знакомым, по крайней мере, для
гуманитариев является и послевоенный творческий путь
Д. С. Лихачева, схематически изложенный во многих био-
графических статьях: в 1954 г. — возглавляет сектор древ-
нерусской литературы ИРЛИ, в 1958 г. — издает моногра-
фию «Человек в литературе Древней Руси», где впервые была
представлена теория смены культурно-исторических стилей
в средневековой русской литературе, в 1962 г. — «Текстоло-
гию» (о ней пойдет речь далее особо), в 1967 г. — «Поэтику
древнерусской литературы», опровергающую взгляд на «евра-
зийскую» природу русской культуры. Тогда же, в 1960–
1970-х гг. Лихачевым написан ряд статей, посвященных
крупнейшим фигурам «допетровского» периода отечествен-
ной словесности.
92
Особое внимание Дмитрий Сергеевич уделял «Слову о
полку Игореве», противостоя новому «всплеску» активности
противников «Слова», стремившихся поставить под сомне-
ние подлинность этого шедевра русского средневековья.
Д. С. Лихачев сумел ответить критикам достойно.
Весьма интересно мнение о последствиях данной дискуссии
одного из крупнейших отечественных ученых-гуманитариев ака-
демика В. Л. Янина: «Выступление А. А. Зимина было ре-
зультатом его научного убеждения. Я никогда не соглашался
с А. А. Зиминым и его сторонниками, но считаю, что его пози-
ция сыграла благую роль в изучении этого великого памятни-
ка. До этого к нему относились как к иконе, а в результате
полемики стали изучать “Слово” методами текстологии, выяс-
няя наслоения времени в нем, что сегодня привело к появле-
нию блестящего исследования “Слова” А. А. Зализняком»160.
В зрелый период жизни Лихачев действует как подлин-
ный паладин, сражающийся за честь «Прекрасной Дамы» —
России, ее великой культуры, являющейся частью культуры
мировой. Он «без страха и сомненья» выступал против любо-
го противника и, что очень важно в отечественном истори-
ческом контексте, умел побеждать даже в неравной битве.
«Все мои статьи имеют не “проповедническую” цель, а явля-
ются определенными поступками в борьбе за сохранение куль-
туры, не только русской культуры, а культуры в целом, —
писал Лихачев за год до ухода из жизни, “на санях сидючи”,
оглядывая пройденный путь. — Перечислю бегло объекты
моей озабоченности: это Невский проспект в Петербурге;
Кремль в Соловках; подмосковные усадьбы (в первую оче-
редь Мураново и Шахматово); фрески Ковалева, Волотова,
Нередицы в Новгороде; Воронцовский дворец в Алупке; Лес-
ковицы в Чернигове; парки в Петергофе, Пушкине, Гатчине,
Павловске, Выборге; озеро Байкал; направление течения рек
в Сибири, Средней Азии и т. д.; это научные библиотеки, руко-
писные собрания, состояние запасников музеев, средних
школ и высших учебных заведений; это публикации в серии
“Литературные памятники“ воспоминаний “монархиста”
160 Из письма В. Л. Янина А. С. Запесоцкому от 05.11.2006.
А. С. Запесоцкий. Дмитрий Лихачев — великий русский культуролог
93
А. Бенуа, житий византийских святых, в Гослите — романа
Пастернака “Доктор Живаго” и многого другого, за что мне
неоднократно “попадало”. Не могу сказать, что мои усилия
не дали результатов. Напротив, большинство моих акций
оказались успешными»161.
Однако само по себе перечисление трудов и заслуг не мо-
жет ответить на главный вопрос, до сих пор не разъясненный
массовой читательской аудитории: в чем состоит принципи-
альное новаторство Д. С. Лихачева в контексте современной
ему филологической науки? То, что академический ученый
написал много хороших книг по теме его научной работы, не
может быть само по себе основанием для придания ему стату-
са «знаковой фигуры». И во времена Архимеда, и во времена
Ньютона, и во времена Менделеева их коллеги тоже писали
много и хорошо, но у Архимеда, в отличие от прочих, была еще
и его «ванна», у Ньютона — «яблоко», у Менделеева — «таб-
лица». Гений тем и отличается в научном мире от таланта,
что за первым стоит некая кульминация его творческих уси-
лий, локализованная во времени и пространстве в ослепительно
яркий миг взлета, прорыва, тогда как для талантов существует
лишь много частных, скромных успехов на всем протяжении
их жизненного пути. Поэтому-то подавляющее большинство
ученых остаются в истории науки длинным «списком науч-
ных трудов», и только единицы входят в эту историю с крат-
ким, предельно ясным и понятным даже для непосвященных
«девизом»-эмблемой, подобной рыцарскому боевому кличу
легендарных героев минувших времен:
Lumen Coeli, Sancta Rosa! —
Восклицал в восторге он…162
Есть ли подобный девиз у Лихачева-литературоведа? Есть.
И этот девиз — «текстология».
161 Лихачев Д. С. Проповедь или поступок? // Русская литерату-
ра. 1998. № 2. С. 212–213.
162 Пушкин А. С. Жил на свете рыцарь бедный // Полн. собр.
соч.: в 10 т. Л.: Наука, 1977. Т. 3: 1827–1836.
Литературовед: классик и новатор
94
Как это часто бывает в научной работе, главное открытие
Лихачева-литературоведа начиналось с вопросов достаточно
частных и как будто далеких от сияющих вершин «высокой
науки»: «древникам» лихачевского сектора нужно было окон-
чательно определиться с принципами публикаций русских
средневековых памятников. Дело в том, что книги до изобре-
тения Гуттенбергом печатного станка, как легко понять, со-
здавались переписчиками, а рукописные копии, в отличие от
печатных, имеют индивидуальные ошибки, пропуски, иска-
жения и дополнения. В результате текст одного и того же
произведения, содержащийся в разных, дошедших до нас ру-
кописных трудах, существовал в нескольких, подчас значи-
тельно отличающихся друг от друга текстовых версиях. Ес-
тественно, вставал вопрос: какую из этих версий публико-
вать? Очевидно, что таковой должна была быть авторская
версия, но как ее установить?
Проблема эта возникла задолго до Лихачева, и не в лите-
ратуроведении, а в богословии, поскольку в рукописных спис-
ках первоначально существовало и Священное Писание, и
первыми текстологами были ученые «толковники», стремив-
шиеся установить библейский «канонический текст» (о важ-
ности этой работы говорит, например, тот факт, что из-за од-
ной-единственной буквы «иота», отличающей греческое сло-
во «единосущный» (ομοουσιος) от слова «подобносущный»
(ομοιουσιος) в III в. шла настоящая многолетняя религиоз-
ная война).
В новое время те же проблемы, связанные с изучением
рукописных текстов, получили «по наследству» от богосло-
вов литературоведы, занимающиеся исследованием светской
литературы Средневековья. И столетие за столетием исход-
ный, «канонический» текст определяли путем механического
сличения рукописей, составляя так называемые «стеммы» —
схематические цепочки вариантов текста, объединенных об-
щими ошибками или общими сходными фрагментами. На
основании разных комбинаций ошибок или комбинаций сход-
ных мест в разных версиях текста выстраивалась иерархия,
которая в теории должна была выявить «безошибочный» ва-
риант, считавшийся исходным. Разумеется, такая «механи-
А. С. Запесоцкий. Дмитрий Лихачев — великий русский культуролог
95
ка» в методике работы литературоведа-текстолога вела ко
всевозможным противоречиям и нестыковкам, которые до
Лихачева полагались неизбежным злом. Понимание того, что
«арифметика текста должна уступить место исследованию
смысла текста»163, конечно, существовало, но принципы по-
добного «исследования смысла» оставались непонятными.
Открытие, совершенное Лихачевым, как и любой гениаль-
ный прорыв в науке, поражает своей простотой и, главное,
нестандартностью в подходе к решению проблемы. Вместо
того чтобы бесконечно перетасовывать и комбинировать тек-
сты, выявляя в них все новые особенности, он предложил сво-
им коллегам обратить внимание на то, как и при каких ус-
ловиях эти особенности могли в текстах появиться. Други-
ми словами, Лихачев впервые в мировой медиевистике
сосредоточил внимание не на книге, как таковой, а на че-
ловеке, пишущем книгу. «Нет текста вне его создателей, как
и нет литературы вне писателей, — утверждал Д. С. Лиха-
чев. — Чтобы восстановить историю текста того или иного
произведения, надо вообразить за ним древнерусского книж-
ника, надо знать, как работал древнерусский книжник, про-
никнуть в его психологию, знать его цели, идеологические
устремления, знать “механизм” ошибок. Надо вообразить себе
за текстом и за его изменениями человека, который этот
текст создал, вносил в него вольные или невольные измене-
ния. Текстология имеет дело прежде всего с человеком, сто-
ящим за текстом»164.
Именно это — гениально. Все гениальное — просто. Кан-
ту было нужно «всего-то» предположить, что пространство и
время не существуют в реальности, а являются категориями
человеческого мировосприятия — и произошел переворот в
философии. Лобачевскому было нужно всего-то представить,
что идеальной эвклидовой плоскости, в которой могут быть
проложены параллельные линии, в природе нет — и были
«потрясены» все предшествующие представления о геомет-
163 Лихачев Д. С. Текстология: на материале русской литерату-
ры X–XVII вв. СПб.: Алетейя, 2001. С. 26.
164 Там же. С. 62.
Литературовед: классик и новатор
96
рии. Лихачеву всего-то и надо было подчеркнуть, что понять
историю создания текста — это и значит понять текст, —
и многие существовавшие до этого момента взгляды на цели
и задачи изучения литературы летописного периода стали
архаикой.
Действительно, до лихачевской «Текстологии» литерату-
роведы изучали либо текст, либо писателя, так сказать, от-
дельно друг от друга. В первом случае текст толковался (та-
кой метод называется герменевтическим), то есть литературо-
вед присваивал тексту некоторое значение, основываясь на
своем понимании его знаковых особенностей (а большей ча-
стью — по произволению своему). Во втором случае литера-
туровед изучал биографические документы, позволяющие
сформулировать «взгляды писателя», и видел в его произве-
дениях (точнее — в их «идеологически значимых» фрагмен-
тах) точно такие же «биографические свидетельства».
И только Лихачев первым попытался связать два эти
начала, попытался представить себе, как конкретная личность
проявляет себя в процессе создания конкретного текста.
Читать без волнения те страницы «Текстологии», где фикси-
руется этот «момент истины» невозможно. «Заглянем через
плечо древнерусского книжника, — предлагает Д. С. Лиха-
чев. — Он сидит на “стульце”, положив рукопись на колени.
Рядом с ним на низком небольшом столике письменные
принадлежности: чернильница и киноварница, маленький
ножик для подчистки неправильно написанных мест и чин-
ки перьев, песочница, чтобы присыпать песком непросохшие
чернила. Он пишет не в переплетенной книге, а в отдельных
тетрадях, то есть согнутых в два, в четыре раза листах перга-
мена или бумаги, которые только потом переплетают в кни-
гу…»165 В психологии это называют «эмпатией» — умением
представить себя на месте другого человека. И даже простая
зрительная «картинка» создания рукописи, как пишет Ли-
хачев, сразу «может сообщить исследователю очень много дан-
ных, чтобы судить об оригинале рукописи и о тексте. Целый
ряд особенностей текста может вызываться именно таким
165 Лихачев Д. С. Текстология. С. 64.
А. С. Запесоцкий. Дмитрий Лихачев — великий русский культуролог
97
характером переписки рукописи. «Оригинал, с которого книж-
ник переписывает или который он перерабатывает,
с которым он сличает свою рукопись, лежит не рядом: на
коленях места немного. И от этого могут произойти также
типичные изменения текста, ошибки и опущения. Оригинал
далеко — его можно плохо прочесть, случится и забыть текст,
когда пишешь, а снова заглянув в него — перескочить гла-
зом с одной строки на другую и прочесть не тот текст»166.
«История текста памятника, — пишет Лихачев, формули-
руя свое понимание текстологии, — стала рассматриваться в
самой тесной связи с мировоззрением, идеологией авторов,
составителей тех или иных редакций памятников и их пере-
писчиков. История текста явилась в известной мере истори-
ей их создателей…»167 Поэтому «чтобы восстановить исто-
рию текста памятников, текстолог обязан быть и историком,
и литературоведом, и языковедом, и историком обществен-
ной мысли, а часто и историком искусства. <…> На всем
пути истории текста стоят люди с их интересами, воззрения-
ми, представлениями, вкусами, слабыми и сильными сторона-
ми, навыками письма и чтения, особенностями памяти, обще-
го развития, образования. Из этих людей наиболее важен для
нас автор, но значение имеют и редактор, и заказчики, и пере-
писчики, и читатели, также оказывающие внимание на судь-
бу текста, а за этими людьми стоят в свою очередь, люди и
люди: все общество оказывает свое заметное и незаметное
влияние на судьбу памятника»168.
Понимание истории текста как ключа к его содержанию
(«не в слове — дело, а — почему слово говорится» — от цити-
рования горьковского Луки здесь удержаться сложно) выво-
дило текстологическую концепцию Лихачева не только за
достаточно узкие рамки медиевистики, но и за границы соб-
ственно литературоведения. Отталкиваясь от локальных про-
блем изучения древнерусских рукописей, Лихачев шел к
основам семиотики — науки о знаковых системах, имеющей
166 Лихачев Д. С. Текстология. С. 65.
167 Там же. С. 33.
168 Там же. С. 45–46.
Литературовед: классик и новатор
98
в современном научном мире универсальный характер. Это и
стало решающим в его облике литературоведа-новатора.
Следует заметить, что некоторые конкретные результаты
лихачевских исследований в настоящее время либо уточне-
ны, либо опровергнуты современными филологами-«древни-
ками». Ничего удивительного в этом нет — наука не стоит
на месте. Даже для непрофессионала очень многое в самой
лихачевской «Текстологии» сегодня уже кажется очевидно-
архаичным (так, например, в эпоху информатики звучат тро-
гательно наставления Лихачева в технических приемах для
проведения сравнения текстов: «Лист графится на вертикаль-
ные колонки по числу списков. Если списков настолько много,
что все они не могут разместиться на листе, то к листу справа
по горизонтали могут присоединяться (с помощью подклей-
ки или без подклейки) дополнительные листы с вертикаль-
ными колонками. В крайней левой колонке пишется текст
основного списка…» и т. д.169).
Однако уместно вспомнить, что Зингер, произведя промыш-
ленный переворот, запатентовал не швейную машинку, а швей-
ную иглу с отверстием для продевания нити на остром кон-
це. Он прекрасно понимал, что все механизмы изобретенного
им устройства очень скоро будут усовершенствованы его та-
лантливыми последователями, но иглу с отверстием для про-
девания нити на остром — а не на тупом, как это было при-
нято испокон веков — конце в самой технически-совершен-
ной швейной машинке никто заменить не сможет. В наследии
Лихачева-литературоведа такой «иглой» является его семио-
тическая трактовка истории текста.
Впрочем, еще об одном поразительном открытии Лихаче-
ва-литературоведа, находящемся в непосредственной связи с
его пониманием текстологии, сказать все-таки хочется. Это
его знаменитое учение о «хронотипе», изложенное в вышед-
шей вслед за «Текстологией» «Поэтике древнерусской лите-
ратуры»170. Культурологов, разумеется, не может не заинте-
169 Лихачев Д. С. Текстология. С. 177.
170 Он же. Поэтика древнерусской литературы. 3-е изд., доп. М.:
Наука, 1979.
А. С. Запесоцкий. Дмитрий Лихачев — великий русский культуролог
99
ресовать в этой книге критика Д. С. Лихачевым «евразий-
ства» — именно тогда и возникает в его творчестве осознан-
ная культурологическая тенденция, которая позже «эманси-
пируется» от его литературоведческих изысканий в самостоя-
тельное направление научной деятельности. Но понятие
хронотипа интересно среди прочего тем, что, принадлежа по
существу к «инвентарю» культурологии, оно возникает из
сугубо литературоведческих наблюдений Д. С. Лихачева. Уче-
ный приходит к выводу, что многие текстовые особенности
древнерусских памятников не могут быть объяснены иначе,
как пониманием древнерусскими книжниками времени иным,
нежели то, которое сложилось у современных читателей.
В частности, если для современного представления «будущее»
оказывается перед пребывающим в «настоящем» человеком,
а «прошлое» — позади него, то для древнерусских авторов
все было иначе. Человек, по их мнению, «пятился в будущее»,
оно находилось у него «за спиной». Наши предки жили «в
прошлом и настоящем», тогда как мы живем «в настоящем
и будущем».
Прочитаешь такое — и задумаешься. Для человека XX в.
само собой разумеющейся кажется забота о том, что будет.
Во имя того, чтобы завтра было хорошим, мы, подчас, идем на
существенные жертвы сегодня. Многие российские «переко-
сы» минувшего столетия как раз и произошли от того, что
общество стремилось к будущему, мало заботясь не только о
прошлом, но даже и настоящее свое рассматривая как некую
дорогу в прекрасное завтра.
Несомненно, лихачевское понятие «хронотипа» еще не до
конца осмыслено…
Литературовед: классик и новатор