[550x550]
[476x79]
 

Мои товарищи

1.

— Пока! — товарищи прощаются со мной. 
— Пока! — я говорю. — Не забывайте! — 
Я говорю: — Почаще здесь бывайте! — 
пока товарищи прощаются со мной.

Мои товарищи по лестнице идут, 
и подымаются их голоса обратно. 
Им надо долго ехать — до Арбата, 
до набережной, где их дома ждут.

Я здесь живу. И памятны давно 
мне все приметы этой обстановки. 
Мои товарищи стоят на остановке, 
и долго я смотрю на них в окно.

Им летний дождик брызжет на плащи, 
и что-то занимается другое. 
Закрыв окно, я говорю: — О горе, 
входи сюда, бесчинствуй и пляши!

Мои товарищи уехали домой, 
они сидели здесь и говорили, 
ещё восходит над столом дымок 
— это мои товарищи курили.

Но вот приходит человек иной. 
Лицо его покойно и довольно. 
И я смотрю и говорю: — Довольно! 
Мои товарищи так хороши собой!

Он улыбается: — Я уважаю их. 
Но вряд ли им удастся отличиться. 
— О, им ещё удастся отличиться 
от всех постылых подвигов твоих.

Удачам все завидуют твоим — 
и это тоже важное искусство, 
и всё-таки другое есть Искусство, -
мои товарищи, оно открыто им.

И снова я прощаюсь: — Ну, всего 
хорошего, во всём тебе удачи! 
Моим товарищам не надобно удачи! 
Мои товарищи добьются своего!

2.

                              Андрею Вознесенскому

Когда моих товарищей корят, 
я понимаю слов закономерность, 
но нежности моей закаменелость 
мешает слушать мне, как их корят.

Я горестно упрёкам этим внемлю, 
я головой киваю: слаб Андрей! 
Он держится за рифму, как Антей 
держался за спасительную землю.

За ним я знаю недостаток злой: 
кощунственно венчать «гараж» с «геранью», 
и всё-таки о том судить Гераклу, 
поднявшему Антея над землёй.

Оторопев, он свой автопортрет 
сравнил с аэропортом, — это глупость. 
Гораздо больше в нём азарт и гулкость 
напоминают мне автопробег.

И я его корю: зачем ты лих? 
Зачем ты воздух детским лбом таранишь? 
Всё это так. Но всё ж он мой товарищ. 
А я люблю товарищей моих.

Люблю смотреть, как, прыгнув из дверей, 
выходит мальчик с резвостью жонглёра. 
По правилам московского жаргона 
люблю ему сказать: «Привет, Андрей!»

Люблю, что слова чистого глоток, 
как у скворца, поигрывает в горле. 
Люблю и тот, неведомый и горький, 
серебряный какой-то холодок.

И что-то в нём, хвали или кори, 
есть от пророка, есть от скомороха, 
и мир ему — горяч, как сковородка, 
сжигающая руки до крови.

Всё остальное ждёт нас впереди. 
Да будем мы к своим друзьям пристрастны! 
Да будем думать, что они прекрасны! 
Терять их страшно, бог не приведи!

1950-е

[476x79]