Так дурно жить, как я вчера жила, - 
в пустом пиру, где все мертвы друг к другу 
и пошлости нетрезвая жара 
свистит в мозгу по замкнутому кругу. 

Чудовищем ручным в чужих домах 
нести две влажных черноты в глазницах 
и пребывать не сведеньем в умах, 
а вожделенной притчей во языцех. 

Довольствоваться роскошью беды - 
в азартном и злорадном нераденье 
следить за увяданием звезды, 
втемяшенной в мой разум при рожденье. 

Вслед чуждой воле, как в петле лассо, 
понурить шею среди пекл безводных, 
от скудных скверов отвращать лицо, 
не смея быть при детях и животных. 

Пережимать иссякшую педаль: 
без тех, без лучших, мыкалась по свету, 
а без себя? Не велика печаль! 
Уж не копить ли драгоценность эту? 

Дразнить плащом горячий гнев машин 
и снова выжить, как это ни сложно, 
под доблестной защитою мужчин, 
что и в невесты брать неосторожно. 

Всем лицемерьем искушать беду, 
но хитрой слепотою дальновидной 
надеяться, что будет ночь в саду 
опять слагать свой лепет деловитый. 

Какая тайна влюблена в меня, 
чьей выгоде моё спасенье сладко, 
коль мне дано по окончанье дня 
стать оборотнем, алчущим порядка? 

О, вот оно! Деревья и река 
готовы выдать тайну вековую, 
и с первобытной меткостью рука 
привносит пламя в мёртвость восковую. 

Подобострастный бег карандаша 
спешит служить и жертвовать длиною. 
И так чиста суровая душа, 
словно сейчас излучена луною. 

Терзая зреньем небо и леса, 
всему чужой, иноязычный идол, 
царю во тьме огромностью лица, 
которого никто другой не видел. 

Пред днём былым не ведаю стыда, 
пред новым днём не знаю сожаленья 
и медленно стираю прядь со лба 
для пущего удобства размышленья. 

1967