Была у Благодатного огня у Гроба Господня во святом граде Иерусалиме в лето от Рождества Христова 1991, накануне Пасхи. Трудно понять что-либо, описать словами невозможно. Разум мой не в силах объяснить, что произошло.

Долго стояли и ожидали. Кто-то молился, кто-то смеялся, кто-то жевал. У каждого наготове пучки свечей. Народом был заполнен весь храм, и пещеры, и стены, и карнизы. Я пришла за несколько часов до службы, но к Кувуклии уже не пробиться было. Так и сидела в пещере, где чудотворная икона. Там было почти пусто, если не считать молящихся, которые приходили и уходили. Народ разный - все языки, какие создал Бог, разослав их от Вавилона. Пришла матушка русская, увидела меня, дала хлеба. И я немножко поела. Время от времени я выходила посмотреть, не начался ли Огонь. Толпа визжала, свистела, хлопала, как на стадионе. Хлеба и зрелищ. Бесноватая женщина срывала платки со старушек. Я очень испугалась и залезла опять в свое укрытие. Пришла греческая паломница со складным стульчиком, разложила его возле иконы чудотворной, села, включила фонарик и наставила его на лик прямо. Чтобы лучше видеть, закрыты глаза или открыты. Приходили еще люди, и все смотрели туда. Говорили, что если глаза Богородица откроет, то прямо в рай попадешь.

А толпа звучала, как будто бой барабанов. Время шло и не шло. Я вылезла наружу и ждала теперь в толпе, в храме. Шныряли вездесущие арабские мальчишки. Где-то впереди свистели и улюлюкали. Вот, гиканье усилилось, превратилось в рев, и дальше как во сне - все вскинули свечи свои в ожидании, все были уже не здесь, все - в огне, все - там, впереди. Вот рванулись и побежали какие-то люди. Впереди что-то вспыхнуло, побежал человек с огнем. Все прикладывали к нему свои свечи, но он бежал очень быстро. Вдруг у меня подкосились ноги, задрожали руки и сердце. Храм был уже весь в огненных языках - и это освещение, и черный дым вверх, и колебание воздуха, и всеобщее потрясение... Я только смотрела на свой огонь, и даже не пыталась его понять, что происходит. Кто-то сказал мне - клади руку в огонь! Я положила, и лицо, и потом другую руку. Я повиновалась, как дитя, не имея ни силы, ни понятия о происходящем, ни слов восхищения. Матушка несла огонь в стеклянной лампе. Один араб положил свой огонь в медную лампу. Огонь уже бежал по Иерусалиму во все церкви, во весь мир. Когда-то его несли и в Россию.

Легко вспоминать. Но трудно сделать, чтобы кто-то сердцем увидел твое воспоминание. Глупо, получив светильник, прятать его от всех. Страшно и талант закапывать в землю. Освяти, Господи, Сам писание сие, и устрой его на пользу ко спасению стада Твоего малого - какими хочешь путями. Прости меня, Господи. Прости и ты, читатель, мою неученость и помолись за меня.

За схождением Благодатного огня с трепетом следит весь спасающийся мир, потому что существует предание, что в год, когда он не сойдет, воцарится в Иерусалиме Антихрист. Почти все собравшиеся в этот день у Гроба Господня погибнут мученически. Как свидетель, я готова подтвердить ощущение реальности этого: состояние готовности к смерти во время ожидания Огня, и состояние богооставленности - хуже ощущения не бывает. Но тем и радостнее ликование о сошедшей Огнем нетварным на нас милости Божией! Хотя не знаю, что переживают другие люди, открываю только свой опыт.

Слава Богу, и в этот раз я сподобилась чуда. Попала к самой Кувуклии с Живоносным Гробом Господним - куда и хотела, и куда в прошлом году не добралась. Духу не хватило. Так вот теперь и стояла, как дерзнула - ни дать, ни взять, за краешек риз светлых ослепительных зацепилась. Вот он - угол Кувуклии, вход, богато убранный десятками лампад. И расстояние приличное. Напротив входа было бы просто страшно стоять. Но некоторые арабы карабкались прямо по стенам Кувуклии. Что там! -На крышу забирались, взметая пыли вековые в уже появившихся солнечных лучах. А в голове один канон: "Да не опален буду!"

Сперва мне досталось стоять среди многих паломников в отнюдь не просторном дворе перед храмом Воскресения. Тискались, выжидали и какими-то утычками перебирались по направлению к закрытым вратам. Дело в том, что храм выстроен на земле, уже на протяжении многих поколений принадлежащей мусульманской семье. В этой семье и ключи от врат хранятся по праву собственности. А чтобы воздать сему должное, установили традицию их отпирания в Великую субботу. Впереди шествует турецкая стража в бордовых фесках и, стуча тяжелыми тростями в глухие каменные плиты, расчищает путь. За ними идет араб в смокинге и торжественно несет ключ, коим замок и отпирается при всеобщем трепете.

Тем не менее ждать, что вот и ты сейчас подплывешь к воротам - тщетно. Тут бы хоть пробраться к двухрядному барьеру с полицейской охраной! И это кажется абсолютно невероятным после двухчасового стояния в тесноте, да такой, что и пальцем не шевельнуть. Но вот, однако, первая линия барьеров позади... Полицейские на иврите переговариваются, насмехаются над толпой. И все кружится, как в обмороке, и мысль единственная бьется: "Нет, Господи! Ты не оставишь меня здесь, я проникну в храм, я увижу теперь, как Огонь сходит!"

Читатель лучше поймет наше состояние, если я чуть отвлекусь ради предшествующих событий. Дело в том, что всю Страстную седмицу мы жили в женской обители. До выноса Плащаницы в Великую пятницу служили кратко Утреню в 5 часов утра. Потом монахини и паломники отправились на несение креста по Страстному пути Господа нашего от Претории с темницей до Голгофы, при участии блаженнейшего патриарха Иерусалимского и всея Палестины Диодора. Как рассказывала потом моя мама, она едва успела к стене прижаться, чтобы не быть смятой в давке. Прихожане же наши, яффские, как-то умудрились нырнуть прямо за патриархом, причем один из них получил-таки крестом этим дубовым по голове. Мама такое впечатление вынесла: "Теперь я окончательно поняла, как происходило распятие Господа, как нес Он Крест Свой, как неиствовала толпа, как глумилась и в лицо Ему плевала, как били Его, и издевались над Ним. И все это в людях неизменным осталось. Место сие как законсервированное."

Упорно естество человеческое! Вряд ли мы и сегодня смогли бы воздержаться, чтоб не пороптать на спасителя своего Моисея по дороге из рабства египетского. Едва ли удовлетворила бы нас вода из камня и манна небесная. Идолов бы своих быстренько порасставили, и трех бы дней не вытерпев. Нет - нас, дорогие, ничем не пронять: нет у нас постоянства. Тростник, ветром колеблемый.

Вот и я, слукавив, не пошла носить крест со всеми... И отговорка нашлась: мол, видела всё в прошлом году. Матушка игуменья удивилась, но благословила все же на послушание к схимницам: Плащаницу убирать цветами и тюлем, - чем я и спасалась самозабвенно, оставив на долю своей "причастности к несению Креста" мытье полов в кельях и чистку заслуженного деревянного нужничка. Покончив с последним, вздремнуть прилегла. Есть не полагалось до самого вечера еще со вчерашнего дня. Но об этом как-то не думалось. Лишь бы силенок дал Господь к ночи скопить: после выноса Плащаницы будут служить чин Погребения и литургию. Так все и вышло: Погребение началось около 11 часов вечера, а к часу ночи прибыло высокое духовенство. Служба такая была дивная и длительная, какой я в жизни не переживала.

Еще на Погребении все двигались, читали и возглашали будто сквозь сон: кто плыл, кто качался, кто замирал на полуслове. Паремии шли чередою беспрерывною, одна за другой... Так и погребли Господа в каком-то полузабытьи, которое будто взрывом было смято архиерейским хором паломников, неведомым образом появившимся в церкви среди ночи иудейской субботы. Молитвенное сие громогласие продолжалось до 7 утра, пронзая сонное висение ладана. Народ падал с ног от усталости: люди вставали на колени и засыпали в поклоне, лбом в ладошки уткнувшись; некоторые, сидя на лавочке, дремали - кто прикорнув, кто столбиком. Монашки, как большие черные кули - каждая на своем месте. "Всякая плоть человеча" умолкла. Но никто поста своего не покинул. И никто не знал, когда служба кончится. И глаза жгло. И свечка с каждым разом зажигалась все рассеяннее, пока совсем не сломалась. Однако надежда на 3 часа сна еще теплилась. Потом на 2. На 1. И даже на 20 минут! Увы, за нею последовало решение не ехать в Иерусалим. Не встречать Благодатный Огонь у Гроба Господня...

А паремии шли и шли. Внушительно и бесконечно: пророки, Исход, Царства, опять пророки. После каждого долгожданного затворения огромной книги - новое: "Прокимен! Вонмем...", чуть ли не до ропота сердце доводящее. И вот, какие-то отдельные фразы, за ум цепляющиеся образы - Иона, кит немыслимый, тыква, тыква... Что еще за тыква? Желтая такая, огромная - как солнце.

И вновь, как восходящее белое солнце, как разрешение от всех уз, под светлеющие окна необозримого купола несется сладчайшее благословение: "Со страхом Божиим и верою приступите!" Остатки сна разбиваются, и тянется живая очередь к Чаше золотой, скрестив покорно руки на груди, и все еще надеясь на помилование.

Полная физическая усталость. Остекленелость взгляда. Опускание на скамью, похоже, окончательное. Некто выспавшийся "благовествует" о прибытии такси. Мы с мамой - с воздушными подушками на ушах, с полуслипшимися-полувыпученными глазами, и не внемлющие уже ничему - устремляем свои помыслы в кельи, к кроватям. Нам мысленно даже удается прилечь! Но тут выясняется, что таксист отказывается ехать с неполной машиной. Здесь я совершаю бодрый скачок, и марширую к воротам. Нелепость положения начинает забавлять: особенно мама, выходящая из обители с закрытыми глазами.

Такими мы и прибыли в утреннюю толпу паломников, ожидающих на своих складных стульчиках Воскресения Господня в самом Его месте, всю Страстную седмицу. Далее - всё развивается, как в литературном сюжете . Только помню, как голова моя буквально лопалась от молитвы, все внутри истошно и отчаянно пищало: "Нет, Матерь Божия, такого не может случиться, что я не протиснусь в храм". Или совсем жалостливо: "Ну Матинька Божия, ну смилуйся надо мною". Видимой же надежды - никакой. Полицейские настроены особенно, и прорвавшихся выставляют под руки на исходные позиции. И тут вижу (а нас всех уже по толпе раскидало): один из наших - за барьером. И как рвану! Если уж достану, думаю, то не отцепят. Ни чей-то намеренно выгнутый бок, ни сумка, перегородившая все на свете, тут уж не препятствие. Вот он - последний барьер, я уже держусь за него, совсем выдергиваясь из старушек. Полицейские. Иврит. Свободный проход. Избранные гости. А я - толпа жаждущая, хотящая, руки тянущая. Смотрю - мама с Надей: "Мы армяне! Армяне мы!" (как раз армян вне очереди пропускали). Тут толпа гречанок расступилась и закричала полицейским на своем языке: "Они же армяне! Пропустите их!" Что это было? Проявление любви к ближнему? Воистину блаженны чистые сердцем... Но полицейские попались не из доверчивых и коршунами метнулись к своим жертвам, громогласно обличая их на иврите. Вдруг неведомая сила подняла меня спокойно и тихо, приоткрылся краешек барьера, и я вошла в просторный проход... И пока полиция переключалась на меня с криком, я только и смогла сообразить вслух: "Ну всё. Я здесь... Что уж тут поделаешь?" И пошла мимо всей остальной стражи: никто не пытался меня остановить. И, подойдя к Камню Помазания, омыла его слезами радости.

А впереди еще были многие часы ожидания, искушений, отчаяния, мук, роптаний, слез обиды и прощения, ругани и увещеваний, разочарований, надежд и страха Божия. Мнут тебя в этой толпе боками, ногами, локтями, свечами, клобуками, стульями, сумками, барьерами. Страшный Суд! Все равны - миряне, монахи, священники, греки, арабы, румыны, немцы, австралийцы, турки, евреи, мусульмане - все предстоят, все ожидают. Гиканье, свист, топот, барабанный бой. Содом и Гоморра вспоминаются. Остается лишь только вера - что все это и есть хвалы моему Господу из уст братьев моих в Нем. От страха все внутри сжимается. От ожидания томится дух. От усталости ноги одеревенели, а рюкзачишко некуда приткнуть. Пучок из 33 свечей превратился в слипшуюся свечку с 33 фитильками: погнулся, размяк от мусоления в пятерне, от прижимания к груди, от ожидания чуда.

Вот кто-то, по незнанию, пошел путем широким между барьерами прямо к Кувуклии ("да не опален буду!"). Минута - и выводят его полицейские, смятенного, озирающегося... Чем поможешь ему? Даже пожалеть нет сил. Страшный Суд! По обе стороны от прохода - толпа несметная, уставшая от страстей и бдения за семь дней последних. А ведь сегодня ночью Пасха! Не верится. А если Огонь не сойдет? В прошлом году около часу дня сошел. А теперь как? - Уже третий час! Уже в изнеможении все. Уже конец до самой последней его точечки дошел. Где Огонь? Где патриарх? Как же он опаздывает? На несении креста его тоже ждали долго. И люди мучаются ожиданием толпяным. Нет, не может такого быть, чтобы Огонь не сошел... Ну, Огонюшка, ну миленький, ну сойди, сойди скорей, Господи! Справа женщина рыдать начинает. Сначала потихоньку, а там уж вовсе расстраивается. Ее муж, который только что лез ко всем, бранился и рукоприкладствовал, вдруг с надрывом и тревогой принимается ее утешать, бутыль с водой через головы передает. Тут другая женщина руки тянет, пить просит. Ее бутылкой дразнят, мимо несут, а она все ловит, ловит воздух. Кто-то поблизости вытаскивает ей свое питье...

Впереди арабы в белоснежных рубашках друг на друге скачут кругом, свистят, бьют в барабан и выкрикивают, как болельщики на футболе. Кричат это они по-арабски: "наша вера правая, наш Бог един!" Приплясывают, хлопают в ладоши. Приступами. То стихнут, то снова заводятся. И чудо: от этих молитв какие-то вспышки вокруг Кувуклии сияют. Я их сперва за фотографирование приняла. Вдруг вижу: в полутора метрах от меня белая нитка молнии сверкнула. И сердце замерло от радости и страха. Объяснить ничего не могу. Отшатываюсь. Вспышки по всему храму. Люди на них друг другу показывают. Но это еще не Огонь. Огонь же, он и есть Огонь, и сходит единожды огненно, единожды верно.

Наконец, появляются хоругви и плывут, еле продираясь, сквозь толпу, вокруг Кувуклии. Раз. Два. Невыносимо долго. Лампады в храме все до единой погашены. Свечи наготове вскинуты руками толпы. Три... Сколько они ходили? Была ли тогда полнейшая тишина? Или, может быть, гул нетерпеливых возгласов оглашал Крестный ход? Пять? Остановились. Снова ничего. Время бесконечно растянулось. Опять двинулись. Против часовой стрелки... И с новой силой засверкали молнии. Толпа тотчас же вскинула свечи и заулюлюкала. И вновь тишина. Ждать уже нечем. Слезы душат и, наконец, фонтаном прорываются наружу. Слезы от беспомощности и отчаяния. Еще минута - и сердце лопнет от ожидания. Да, но что с людьми случится, если Огонь не сойдет? Страшная до безобразия мысль, немилосердная, зыбкая как искушение... Сколько еще времени может провести человек в ожидании этом? Несколько тысяч внутри храма и тысячи снаружи. И тысячи тысяч по всему свету Божьему, переоблачающих престолы, отмывающих паникадила, выпекающих куличи, освящающих яички, молящихся о детях своих блудных, приносящих последнее покаяние, трепещущих мук адских в надежде на спасение, оглашенных и верных... Но те, что в храме - как мученики. И если Огонь не сойдет, то все они помешаются. Не столько от разочарования, сколько от невозможности прервать ожидание. Потому что оно не может просто закончится. Оно может лишь с ожидающим умереть. Но не будем искушать Господа... Да вот, и лампады загорелись. Все как одна. Разом. И у людей, прицепившихся к стенам Кувуклии ("да не опален буду!") вспыхнули свечи. И пошел Огонь от огня к огню: дым, радость, стон, блеск глаз, дрожащие улыбки, слезы, удивление. Снова мир отодвинулся со всеми его звуками, и барьеры куда-то делись, и полицейские набивают себе карманы свечками, зато тушат изо всех сил огни у торжествующего народа. Пламя, бороды, прически, косынки - но ни намека на пожар. Оплавляются свечи мгновенно, и надо их скорей гасить, чтобы раздать потом всем по святыньке. Уберечь бы только маленький огарочек с огоньком, чтобы вынести его с миром. Ах, до чего же не хочется тебя терять, огонечек... И тот час же полицейский тушит тебя всю из баллончика. А, все равно, Огонь уже вынесен! Вон - все те, кто на ступеньках во дворе его держат. Огонь идет по улице, бежит по Иерусалиму в дома, монастыри, церкви, страны, города и веси - Торжество Православия. Наша вера правая! Наш Бог един! И бьет, бьет русский колокол - самый тяжелый в Святой земле, самый гулкий. И под его благое оглушение вытекают из храма помятые батюшки, монахини, паломники, любопытствующие - все до одного Огнем не опаленные, все до последнего у Бога благодатные, все приберегающие огарочки.

Бьет колокол. Мы ищем друг друга в толпе. Вот и отец Пимен! А вот и матушки - одна, другая, третья... Все одно претерпели, все одинаково ждали, духом единым. И обрели. Сажусь прямо на пол посреди двора. Через меня перешагивают, идут, несут, говорят, а колокол бьет и бьет. Я ничего не вижу, кроме огарочков слипшихся, дорогих. Смотрю на них, смотрю внутрь себя. Ну, слава Богу! Теперь бы до Крестного хода дожить, до Утрени пасхальной. Спать! Спать! Помню только, как вышли к Яффским воротам и поймали такси. Как приехали в монастырь, - не помню. Как уснули - тоже. Проснулись же под самое торжество, в радости затаенной о празднике наступающем...

Ах, как дрожит, как замирает сердце. Дрожат и мечутся огоньки в темноте ночи. Все тут. Все в сборе. В последний момент успевают еще наши из Яффы - полная машина! Протягиваю им припасенную свечку, одну на всех: слава Богу, успели!

А вот больная монашка стоит, согнувшись, под деревом, смотрит умиленно на мерцающий свечечный ручеек. Матушка Серафима, помолись о нас, грешных. Тебе бы только впору сил собрать - с одра болезни подняться, и ты пришла к нам в последний раз. Нет, ведь это мы к тебе пришли...

И вдруг с колокольни трезвон-звон!