• Авторизация
Дневник Вилего Лента друзей - Дневник - Полная версия


«Майский жук» Надежды Тэффи 01-05-2020 15:21 к комментариям - к полной версии - понравилось!

Это цитата сообщения Bo4kaMeda Оригинальное сообщение



Bo4kaMeda


Дореволюционное фото «королевы русского юмора» Надежды Александровны Тэффи/Теффи.


Я очень люблю рассказ Тэффи «Майский жук». Эта простая, казалось бы, миниатюра — зарисовка из жизни межвоенной Франции, непритязательный эскиз, запечатлённый момент, — прячет в себе множество смыслов. Как старинная ваза, собранная по кусочкам, и покрытая слоями лака, «Майский жук» выглядит единым целом, но, ударь ты по невидимому снаружи шву покрепче, всё осыпется, как осыпалась русская, и, в общем-то, европейская, цивилизация. Именно поэтому рассказ «Майский жук» очень полезно читать всякому русскому человеку.


Очень простая и короткая история повествует нам об одном дне русского юноши, чудом выжившего в событиях Февральского и Октябрьского переворота и последовавшей за ними мясорубке Гражданской войны. Юноша приходит к французу, который многие годы жил в России и работал репетитором у старших братьев юноши — Костенька, его зовут Костенька — и сердобольная мама Костеньки оставляла господина Жуконокуло кушать (забавная деталь: когда Бисмарк жил в России, и брал уроки русского языка, то угощал русского репетитора сигарами, после чего, по окончании курса, вычел их стоимость из вознаграждения студентика и даже если Пикуль, писавший об этом, придумал историю, она очень показательна и характерна — вот вам и разница в cultural references). Оголодавший, измотанный, не спавший много дней Костенька просит француза, годами жравшего в русском доме на халяву, помочь, на что месьё выставляет визитёра на улицу. Костя стреляется на мосту.

Вот так, буквально в ста строках, великий мастер Тэффи рассказывает нам пять… нет, десять историй на десяти уровнях. Истории людей, эмиграции, войн, семей, истории любви, предательства, благодарности и неблагодарности, отчаяния и надежды. Мост — символ перехода в иной мир, Костя и Жуконоколо — символы Франции и России, Костя и Жуконоколо — символы любви и нелюбви, мост — символ эмиграции, мост — символ Парижа Вийона, на котором мосту бушевали восставшие мясники…



Кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, Париж, Франция, 2010-е гг.


Этот рассказ можно читать в первом классе, в пятом, в десятом — и каждый раз раскрывать детям новый смысл. Его нужно читать всем русским людям: как тем идиотам, которые верят в евразийские сказки, не понимая, что Россия — это Европа, так и тем, кто слепо верит в Европу, как единственную надежду России. Писатель Галковский в цикле о Пушкине блестяще сформулировал это так: любовь России к Европе — это любовь приёмного ребенка к мачехе. Всё так. Это правда. У нас к ним: «Ты меня любишь ну скажи любишь я же тебя так люблю?». У них к нам — как к щенку. Ну да, милый. Но сдохнешь, не заметят. И правильно, в общем сделают. Каждый должен позаботиться сам о себе и своих мертвецах.

Жертва безответной любви — к вере в человека, в гуманизм, в доброту — отвергнутый Костя стреляется. Перед смертью, как и полагается глупому подростку, погубившему себя из-за сильного романтического чувства, он говорит французскому «легавому»: «Ne vous déranger pas (Не беспокойтесь (фр.)! Я живо!».

К счастью, погибли не все. Русским давно пора перестать быть подростками, русским давно пора повзрослеть. Любовь это two-way street. По-французски, кстати, «Не беспокойте меня» звучит так: «Ne me dérangez pas». Выучите.
Писатель Владимир Лорченков


«Майский жук»
Надежда Александровна Тэффи (1872−1952 гг.)
Впервые опубликовано в журнале газете «Руль» № 1101,
Берлин, 1924 год




Étude de Notre-Dame Prise du Port Aux Vins, 1899, Gustave Cariot (1872 — 1950 гг.)


В сторону Нотр-Дам пейзаж был сизо-голубой. По другую сторону моста, туда, к закату, — дымно-розовый. Костя подумал:

— Хорошо розовое, чудесно голубое. Милый Костенька, выбирай любое. Можно сигануть и туда, и сюда. Жил серенько, а умер весь в розовом. Шик. А на этом мосту, между прочим, всегда нищие. Вот бы и мне встать тут и заныть: messieurs, dames, подайте молодому инвалиду, контуженному на полях Врангеля… А вот сегодня есть уже и не хочется. Третьего дня хотелось, а теперь, значит, организм приспособился и сам себя жрёт. Ну и жри!

Последние слова он неожиданно произнёс громко, совсем во весь голос, так что стоящий неподалеку ажан повернулся и стал медленно и как бы вопросительно подходить.

Костя приподнял шляпу.

— Вы не знаете — здесь глубоко?

Ажан подошёл ещё ближе и тогда ответил:

— На вас хватит.

Костя подумал мгновенье, что надо как-то отшутиться, но ничего не придумал, снова приподнял шляпу и пошёл через мост.

— Это был глупый разговор. Ну какое мне, в сущности, дело, глубоко здесь или нет. Я должен думать не об одном. Об Жуконокуло. Жуконокуло, семь Quai des Orfèvres {Набережная Орфевр в Париже.}. И говорить с ним я должен просто и спокойно. Он семью нашу знал, значит, знает, что я не жулик. Меня, конечно, не помнит. Когда он был репетитором у братьев, мне было лет восемь. Мама его завтракать оставляла. Хряпал салат. А теперь я хочу есть. Ухвачу его за бороду, он меня и накормит. Нехорошо, однако, что я заранее настраиваю себя враждебно к нему. Может быть, он чудесный малый, узнает, кто я, прослезится, засуетится, потащит в кафе вспомнить старину. И тут неожиданно выяснится, что он был когда-то — вот когда репетитором был — влюблен в маму. Безумно и безнадёжно. И у него, значит, сохраняется, как святыня, её портрет. Портрет в медальоне. Он раскроет медальон дрожащей рукой, взглянет на меня и затрепещет.



Quai des Orfèvres, 1911 год, фотография Eugène Atget.


— Боже! Какое сходство! Её глаза! Простите мне, молодой человек, это так, минутная слабость.

И он вытрет слезы.

Я расскажу ему, как мама умирала от сыпняка и не знала, что папа и Володя уже убиты, а Гриша…

Костя остановился.

— Что такое мучает меня сегодня? Что-то было отвратительное, и не могу вспомнить, что. Особенно трагического в моём положении ничего нет. То есть более трагического, чем, скажем, вчера или третьего дня. В крайнем случае продам сафроновский револьвер, а там видно будет. Пока нужно думать, только о нем, о Жуконокуле. Если он окажется жмотом, скажу, что мне деньги на дорогу нужны, что мне, мол, обещано место в Болгарии или в Чехии. На дорогу все охотнее дают, чем просто на хлеб. На дорогу, значит, раз дал — и к черту, больше беспокоить не будет. Скажу — в Чехию, очень определённо, всё, мол, уже налажено, и там меня встретят… Что меня мучает? Что меня мучает?
На Quai des Orfèvres собрался кучкой народ. Плотный щетинистый старик в смешном детском берете на круглой голове играл на скрипке и пел ослиным голосом:

«Reviens Colinette et soyons heureux!» {Вернись, Колинетта, и будем счастливы! (фр.).}

Костя улыбнулся и вздохнул глубоким дрожащим, блаженным вздохом, как после плача вздыхают дети.

— Чего это я обрадовался?

Пищала скрипка, и хрипел старик, но пищали и хрипели они о любви, любовные весенние слова уводили от Жуконокулы, и зацветали от них цветы на
вылощенном резиной асфальте, и пронёсшийся мимо автомобиль пропел пастушеской свирелью, поднял золотую полевую пыль, прогремел весенней грозой, и некрасивая девушка с картонкой улыбнулась алым маком губ.

— Отчего вдруг такое счастье? Ах, это молодость моя задрожала во мне. Молодость. Забыл я о ней.

И всё ещё улыбаясь и дивясь на себя, спросил он у консьержа о Жуконокуле.

— Третий этаж направо.

Кто-то впереди, шумно дыша, поднимался. И дверь третьего этажа направо хлопнула.

— Это верно он сам, либо кто-нибудь к нему. Только бы не помешали.

Костя позвонил.

Дверь сразу открыли, но тот, кто открыл, сейчас же метнулся куда-то вбок, в другую комнату.

Что-то вспоминалось, вот то тяжёлое, что мучило весь день, забрезжило и, неосознанное, угасло. Что же это?

— Мосье Жуконокуло?

— Если ко мне, то входите сюда, — ответил кто-то, очевидно тот, кто сейчас метнулся.

Костя пошёл на голос.

— Вы что же не закрыли дверь?

И мимо, почти толкнув его, пронёсся коротконогий коренастый человек, с огромной головой. На нём была коричневая разлетайка, странная для Парижа, русская, помещичья.

— Майский жук!

Костю так качнуло, что он ухватился за косяк двери.

— Майский жук!

Вот что мучило! Вот этот самый поганый сон.

Бывают сны страшные, зловещие, мучительные по своему сюжету, но, отлетев, не оставляют следа ни в памяти, ни в настроении. Но порою приснившаяся самая простая вещь — коробка из-под папирос, утенок, раскрытое настежь окно — охватит всю душу таким чёрным, таким неизбывным ужасом, что долгие дни замутятся тоской и тревогой.

Косте приснился майский жук. Сон, связанный с воспоминанием детства, когда жили на юге в деревне и весь сад гудел весной этими жуками, крупными, жадными, пьяными от солнца, объедавшими молодые листья, прятавшимися в волосах и платьях, с разбега налетавшими и щелкавшими прямо в лоб. Хрущи — называли их там.

И вот раз садовник набрал их полный передник и понес в свиную закуту.

— Кабан зъест тай ещё спасибо скажет.

Костя маленький пошёл за ним и видел, как он высыпал жуков перед хлевом, и они закопошились, наползая друг на друга (они в это время уже не летали), и над ними зачавкало тупоносое рыло розовой бесшёрстой свиньи, ткнулось и захрупало. Костю замутило от этого хруста, и видел он ещё, как садовник подталкивал ногой расползавшихся жуков и одного из них с хрустом раздавил сапогом. Что-то мягкое, белое, отвратительное, с вдавившимися коричневыми крыльями осталось вместо жука. Костя, громко плача, побежал домой.





Видеосъёмка Парижа 1920-х гг.


И вот теперь приснилось ему, что этот раздавленный жук летел за ним, настигал, гудел всё ближе и ближе. Костя бежал, задыхался и знал, что всё равно не уйдёт, что жук нагонит и ударит его в висок. И тогда он погибнет.

— Чего же вам надо? Ну?

Человек с широким коричневым лицом, с выпуклыми сердитыми глазами ждал ответа.

— Простите… я на минуту. Я Коноплёв.

— Ну?

— Вы когда-то занимались у нас… то есть вообще педагогической деятельностью.

Сердце Кости отчаянно колотилось.

— Это просто от лестницы, — подумал он. Он смотрел на Жуконокуло.

— Раньше он худой был. Не надо думать про сон.

— Я вас спрашиваю, чего вам от меня надо? — с бешенством повторил Жуконокуло.

— Ввиду нашего старинного знакомства, то есть вашего и моих родителей, — задыхаясь бормотал Костя, — я уезжаю в Чехию… Там меня встретит покойный брат…

— Ничего не понимаю! — развёл руками Жуконокуло, и разлетайка его взметнулась, как крылья. — Ввиду моего знакомства, вы едете в Чехию. Это, извините меня, чёрт знает, что такое.

— Я спутался.

Костя хотел улыбнуться, да не вышло.

— Я один на свете. Я контужен два раза. Работал здесь на заводе, но рука плохо действует.

— Всё это прекрасно, но я-то здесь при чём?

— Как раз правая рука, — тупо повторил Костя, точно если правая рука, так уж тут Жуконокуло не отвертится.

— Я вас в последний раз спрашиваю, чего вам от меня надо, — растягивая слова, повторил Жуконокуло и покраснел.

— Может быть, вы могли бы, не отказали бы… немножко денег… взаимообразно на проезд.

Жуконокуло покраснел ещё больше, обвёл выпученными глазами стены комнаты, точно просил у них объяснения.

— Вы желаете, чтобы я свои деньги отдавал вам? Простите, но это уже верх наглости. Вламывается к совершенно посторонним людям и заявляет, что они обязаны отдать ему свои деньги. Да ведь этому названья нет. Да какое мне до вас дело!

Костя почувствовал, что надо извиниться и уйти, но странная слабость одеревянила его всего и как в кошмаре, мучась и не умея поступить иначе, он всё стоял на том же месте у дверей и тихо говорил.

— Я бы отдал… У меня есть вот… могу оставить в залог… у меня вот…

Он вынул из кармана револьвер и сделал шаг вперед, чтобы положить его на стол перед Жуконокуло, но тот вдруг так громко и неожиданно взвизгнул, что Костя даже отпрыгнул назад.

— Вон! — завизжал Жуконокуло. — Вон отсюда или я зову полицию!

Он метался от окна к двери, разлетайка надулась выпуклыми твёрдыми крыльями, надулась и жужжала.

Костя смотрел, завороженный ужасом, и вдруг Жуконокуло подбежал и толкнул его в плечо. Костя вскрикнул от страшного отвращения, такого, как было во сне, и выбежал из квартиры.

Остановился он только у моста. Колени дрожали, и билось сердце неровно и сильно, отбрасывая кровь к вискам.

— Что же это — ужас какой. Он не обязан. Нет, жук, ты обязан. Ты обязан! Когда ты вывозил из России свою поганую поклажу, разлетайку свою вывозил и деньги, мы тебя, жук, своей грудью прикрывали, отдавали жизнь, пока ты грузился на пароходы, когда я твою разлетайку отстаивал, меня вот искалечили, контузили. Ты тогда, жук, лебезил передо мной, льстил мне и сочинял про меня стихи, что я герой. А теперь тебе до меня дела нет. Как это так, а? Запоганил ты меня, жук, теперь кончено, крышка. Слабый я и больной, и напрасно ты так раскуражился, и кричал, и пугал, — с меня и половины того довольно было бы. Нехорошо, жук, нехорошо. Видишь, вот я и не могу больше. Зачем ты меня тогда обманул? Я служил тебе, жук…

Мимо прошёл толстый француз и внимательно посмотрел Косте в глаза.

— Смотрят… надо успокоиться. Ну-с, Костенька, обдумаем всё. Работы нет, денег нет, надежды нет. Значит, так. Почему-то казалось, что нужно всё это проделывать вечером и непременно за городом. Обычай, что ли, требует. Подумаешь, модник какой. Ладно, и так будет. А вот как быть с револьвером? Он ведь чужой. Записку что ли написать, чтобы отдали Сафронову. Карандаша нет и скучно всё это. Вот странно, чтобы у такого небытового обстоятельства и столько мелких бытовых хлопот.

Он подошёл к перилам, опёрся левым локтем, посмотрел в воду и вынул правой рукой револьвер.

Что-то задрожало в груди мелкой дрожью, будто заплакало.

— Ах, это она, молодость моя, плачет. Ну что же плачь, плачь. Мне-то что! Нам да жуку до тебя дела нет.

Он поднял голову.

С середины моста медленно подходил к нему ажан.

— Ne vous déranger pas {Не беспокойтесь! (фр.).}! Я живо! — крикнул ему Костя, усмехнулся и, с гримасой невыразимого отвращения, неловко и торопливо приставил револьвер к виску.



Saint-Michel Square, Notre Dame, 1920-е, Edouard Henri Leon Cortes (1882 — 1969 гг.)


Публикация подготовлена русским писателем Владимиром Лорченковым (1979 г.р.), ныне проживающим в Монреале (Канада) и ведущим телеграм-канал «Царь Горы»


vatnikstan.ru

.
вверх^ к полной версии понравилось! в evernote


Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.

Дневник «Майский жук» Надежды Тэффи | Вилего - Дневник Вилего | Лента друзей Вилего / Полная версия Добавить в друзья Страницы: раньше»