Софья Петровна прислушалась к тишине за окном. Дмитрий Павлович давно уже спал. А ей не спалось. Она лежала в темноте, разглядывала потолок и все вспоминала тот день на Волге, когда Исаак Ильич написал ее портрет.
Как он прищуривался, отходя от холста. Как смеялся, когда она, засидевшись, пожаловалась на затекшие ноги.
«Ну что же вы, Софья Петровна! Настоящая натурщица терпеть умеет. А вы же ещё и художница».
И правда художница, пусть и не такая, как он.
Познакомились они у нее дома, в августе 1886-го. Чеховы привели в гости. Молодой мужчина, двадцати шести лет, а уже знаменитый.
И как же хорош он был! Высокий и статный. Бархатные глаза на бледном тонком лице смотрели печально. Щегольски одет, хоть и бедствовал тогда еще изрядно, а одеваться умел. Возможно, это досталось от отца, бывшего учителя иностранных языков, выходца из раввинов. Либо же проявилось природное чутье на красоту.
Она сразу поняла, что этот скромный на вид юноша с картавой речью женщинам нравится. Это было неизбежно, потому что талант и красота привлекали, а затаенная грусть во взгляде вызывала у дам с характером желание его спасти.
Софья Петровна к своим тридцати девяти годам была опытной женщиной, держала салон, где бывала вся московская богема. И Репин захаживал, и Гиляровский, и Южин. Не могла она не заметить, как молоденькие артистки на гостя загляделись. Но и сама взглянула на него с интересом.
«Вы живописью занимаетесь, Софья Петровна?» - спросил он, когда она похвалила его крымские пейзажи, гремевшие тогда по Москве.
Она кивнула.
«Так давайте вместе поедем на этюды. На Волгу, например. Там красота такая, что дух захватывает».
Дмитрий Павлович, ее муж, все понял без слов. Но промолчал, только бровь приподнял слегка, когда она объявила о поездке. А потом, как всегда, в девять вечера позвал гостей к столу и щедрым жестом пригласил всех.
Терпел, на десять лет старше ее был, врачом служил. Любил он ее и молча переносил свои страдания. Или, как она сама себе говорила, чтобы легче было, «бескорыстно, отрешась от своего я, умел любить».
В 1887 году Исаак Ильич осуществил давнюю мечту и поехал на Волгу. Она была с ним. Учитель и ученица, говорили они всем.
Ну и пусть говорят. Софья Петровна к тридцати годам поняла, что жизнь коротка, а счастье и еще короче. Надо уметь брать его, пока дают.
Он и правда терпеливо и серьезно учил ее.
«Смотрите, Софья Петровна, как свет ложится. Видите, как он меняется каждую минуту?»
Показывал, как держать кисть, как накладывать краску. Сам же писал так, будто молился. Часами мог стоять с холстом, забыв про еду и питье. Возвращался в гостиницу бледным и измученным. Зато глаза светились счастьем.
«Сегодня, кажется, получилось», - говорил и улыбался той редкой своей улыбкой, от которой становилось тепло на душе.
А вечерами они говорили о многом.
Вспоминали его учителя Саврасова, спившегося гения, который умел находить красоту в самой обыденной русской природе. Обсуждали Третьякова, купившего левитановский «Осенний день» еще когда Исаак был студентом.
Говорили о тяжком детстве - отец умер, когда ему семнадцать было, мать еще раньше. Остались они с братом Абелем нищими сиротами. Преподаватели в училище помогали деньгами и красками, а он учился без устали, понимая, что живопись - единственное, что у него есть.
«А еще меня выгоняли из Москвы», - сказал он как-то, глядя на Волгу.
Голос звучал без обиды или злости, лишь устало. После покушения на царя вышел указ: всем евреям покинуть столицы.
И его выгнали, студента-то. Только через год, когда учителя походатайствовали, разрешили вернуться.
«Знаете, Софья Петровна, я иногда думаю: если бы не природа эта... Если бы не холсты... Не знаю, как бы жил».
Софья Петровна протянула руку, накрыла его ладонь. Он вздрогнул от неожиданности, но руки не убрал. Так и сидели молча, пока не село солнце.
Летом 1888-го они снова поехали на Волгу. И там случилось то, чего Софья Петровна втайне ждала, хоть и боялась.
В Плёсе, маленьком городке на крутом берегу, Исаак Ильич вдруг остановился, огляделся по сторонам и замер.
«Вот оно», - прошептал.
И она поняла, чтоон нашел свое место, там, где душа его отдыхает.
Сняли комнаты в доме купца Грошева, белом, с красной крышей, у самой воды. И началась работа. Исаак Ильич писал как одержимый: «Вечер. Золотой Плёс», «После дождя», бесчисленные этюды.
А Софья Петровна рядом ставила свой мольберт. Пыталась уловить то, что он видел. Не всегда получалось. Он был гением, она понимала это все отчетливее. А она просто женщина, умеющая держать кисть.
Но Исааку Ильичу, казалось, нравилось, что она рядом. Он хвалил ее работы, а несколько даже Третьяков купил. Правда, годы спустя, когда Исаака уже не стало, брат его Абель с племянниками эти картины стали продавать под видом левитановских. Техника-то была схожей. Но это случилось позже.
Три лета подряд (с 1888 по 1890) они приезжали в Плёс. Софья Петровна была счастлива. Ей казалось, что так будет всегда, что Исаак Ильич никогда не уйдет. Она закрывала глаза на многое. На то, что он кокетничал с молоденькими барышнями, засматривался на хорошеньких купеческих дочек. Ей было тридцать семь, ему двадцать восемь. Разница чувствовалась. Но она старалась не думать об этом.
А потом...
Летом 1894 года они гостили в имении Ушаковых в Тверской губернии, в Островно. Софья Петровна пригласила туда свою знакомую, актрису Татьяну Щепкину-Куперник, думала, что веселее будет.
А в соседнее имение Горка приехала петербургская дама Анна Николаевна Турчанинова с тремя дочерьми. Жена помощника градоначальника.
Муж отправил ее в глушь, потому что Анна Николаевна в столице романы заводила с высокопоставленными чиновниками, не особо скрываясь. Скандалов боялся, вот и сослал в деревню.
Софья Петровна разглядела ее на первой же встрече. Красивая и статная, лет тридцати девяти. Женщина с характером и темпераментом. Да ещё свободная, на время. Не по закону, но в душе вольная, не связанная условностями. Таких мужчины чувствуют сразу.
Исаак Ильич засмотрелся. Софья Петровна видела, как он хмурится, как все чаще пропадает «на этюдах» с собакой Вестой. Как возвращается с пылающим лицом. И когда Анна Николаевна с дочерьми стала приезжать в Островно в гости, он поняла, что всё кончено.
Они не ссорились. Он даже ничего не говорил. Просто однажды утром Софья Петровна собрала вещи и уехала. Вернулась в Москву, к Дмитрию Павловичу. Тот встретил молча, обнял, не спрашивал ничего. Так и принял ее обратно.
А Исаак Ильич переехал в Горку, к Турчаниновой. Там ему срубили двухэтажную мастерскую прямо в усадьбе. Анна Николаевна холила его, младшая дочка Анечка, четырнадцати лет, носила за ним ящик с красками и слушала восторженные рассказы о природе.
Тогда же, в марте 1895-го, он написал за несколько сеансов свой знаменитый «Март» прямо с крыльца турчаниновского дома.
Но и этот роман счастья не принес.
В Исаака Ильича влюбилась старшая дочь Анны Николаевны - Варенька. Восемнадцатилетняя девочка с пылающими глазами засыпала художника письмами и ходила за ним по пятам. А может, и не только ходила, кто знает теперь? Между матерью и дочерью началась глухая борьба. Обе хотели его внимания. Обе считали, что имеют право.
Исаак Ильич не выдержал.
21 июня 1895 года произошла драматическая сцена, которую многие посчитали инсценировкой. Левитан совершил отчаянный поступок, напугавший окружающих, однако прибывший врач серьезных ранений не обнаружил.
Чехов назвал это "трагической комедией".
Антон Павлович... Еще одна больная тема.
В 1892 году он написал рассказ «Попрыгунья». Вся Москва сразу узнала в героях Исаака Ильича и Софью Петровну. Левитан был в ярости, он хотел вызвать Чехова на дуэль. Друзья еле отговорили.
Несколько лет они не общались. Только в 1895-м, после истории в Горке, помирились. Щепкина-Куперник привезла Антона Павловича в мастерскую, они обнялись. Но осадок остался.
Софья Петровна о рассказе том узнала. Говорили, что она сначала обиделась, а потом, когда страсти улеглись, простила. Даже сказала будто бы, что ничего оскорбительного для нее в «Попрыгунье» нет, что это художественное творчество, не отвечающее действительности. Но в глубине души, наверное, все равно больно было. Как-никак вынесли их любовь на всеобщее обозрение. А любовь должна оставаться тайной.
После разрыва они больше не виделись. Софья Петровна продолжала писать пейзажи, выставлялась, продавала работы. Но воспоминание о Левитане осталось для нее самым дорогим в жизни. Она даже написала о нем необыкновенно трогательные, лишенные личной обиды страницы.
А Исаак Ильич после истории с Турчаниновыми словно надломился.
Здоровье, и так неважное, совсем испортилось. Сердце давало о себе знать: мучили одышка и боли в груди. Врачи отправили его в Ялту. Там он встретился с Чеховым. Они гуляли по набережной, говорили о литературе и живописи. И оба понимали, что времени у них мало.
В 1898 году Левитан получил звание академика. Стал преподавать в Московском училище живописи. Ученикам твердил: «Влюбляйтесь! Кто не умеет любить, художником не станет». Он-то умел любить, слишком хорошо умел... Только счастья это не приносило.
Последние годы он жил в мастерской, которую ему безвозмездно дал друг Сергей Морозов - во флигеле усадьбы его матери Марии Федоровны на Большом Трехсвятительском переулке.
Работал до последнего. Писал «Озеро. Русь» - полотно, полное света и надежды. Не закончил.
22 июля 1900 года, в 8 часов 35 минут утра, сердце Исаака Ильича Левитана остановилось. Не дожил он до сорокалетия двадцать шесть дней. В мастерской осталось около сорока незаконченных картин и триста этюдов.
Хоронили его 7 августа на старом еврейском кладбище у Дорогомилова. Пришли Серов (примчался из-за границы), Коровин, Васнецов, Остроухов, Пастернак, Юон. Ученики, друзья, почитатели.
Софья Петровна была ли? Неизвестно. Но если и была, то стояла, наверное, где-то в стороне, скрывая слезы.
В 1941 году прах Левитана перенесли на Новодевичье кладбище. Теперь его могила рядом с могилами Чехова и Нестерова. Друзья встретились снова.
А Софья Петровна пережила и Левитана, и мужа. Дмитрий Павлович умер в 1901-м. Она осталась одна. Продолжала писать, ездить на этюды. В 1907 году, в шестидесятилетнем возрасте, заразилась дизентерией где-то на пленэре, в лесу или у реки. Скоропостижно угасла.
Могила ее не сохранилась. Картины разошлись по частным коллекциям и музеям. Несколько работ в Третьяковской галерее, большая часть в музее Плёса, города, где они когда-то были счастливы.
В 2010 году на набережной Волги в Плёсе поставили скульптуру «Дачница». Молодая женщина в длинном платье и шляпе сидит на скамейке, глядя на реку. Говорят, что это Софья Петровна Кувшинникова. Так она и осталась там навсегда на берегу, где ждала своего Исаака с этюдов.
