Больше всего я не люблю два вопроса: «чем занимаешься по жизни?» и «ты (она, они) – лесбиянка(и)?».
Мне абсолютно нечего ответить, к своим двадцати я уже давно перешагнула оба эти понятия. Я живу в атмосфере, где люди далеко за гранью гомосексуализма, вне области понятий морали, работы, проституции. Просто смешно было бы спросить Текки, лесбиянка ли она? И чем она занимается по жизни. Первое время стереотипы мои с оглушительным треском зарывались в густую свежесть настоящего и разнообразного порока. Вопросы: «А как же так можно?», «Если он педик, как же у него с девочкой получилось?» и «За деньги? Да ты же проститутка!!!» были нелепыми, никто на них не давал мне ответов и, со временем, я перестала искать их сама. Я приняла это как театр, как нелепую нашу изуродованную пьесу, где нет четких ролей. Поэтому я не могу сказать, чем я занимаюсь «по жизни». Зарабатываю деньги? Сплю с мужчинами? Сплю с женщинами? Имею творческое хобби? Живу одна? Живу с мужчиной? Употребляю ли алкоголь и наркотики? Курю ли? Это слишком сложные вопросы для меня, особенно, когда их задают вне рамок «разговора по душам». Студию я любила за то, что здесь никто никогда не задавал никаких вопросов вообще: юным амбициозным натурам, вроде меня, было намного интереснее рассуждать о собственных уникальных персонах, чем расспрашивать о других.
Тем нелепее мне казалась возникшая ситуация между мной и Новенькой - задавать такой вопрос здесь, вдали от правил, шаблонов и определений, в обстановке полного гендерно-культурного хаоса. Я не выдержала:
- Ты глупая?
- То есть – да?
- То есть – не твое дело.
- Ну точно, значит. Я ошибаться не могу. Я, знаешь ли…
- Не знаю.
- … сразу такие темы просекаю.
- Слушай, ты работать сюда пришла или темы просекать?
- Нужно же знать, с кем работаешь.
- Зачем?
- Для спокойствия.
- Успокоилась? Пошли.
Бурой всегда казалось, что у нас недостаточно моделей. Вот он, итог. По коридору за мной шло мальчишкоподобное существо с черными ледяными глазами, худым внимательным лицом и пирсингом в брови. В милитари-майке и ботинках, заставляющих питерских негров, не раз битых местными скинхедами, неприятно подрагивать. Оленька.
- Придешь завтра к десяти вечера. Одна или с парой?
- Одна.
- Ладно. Здесь будет Бурая, скорее всего. Она - админ, все тебе подробно объяснит. Паспорт принесешь. И любой другой документ.
- Бурая – это прозвище?
- Фамилия. По существу сегодня вопросы будут?
- Где мое рабочее место?
- Любое свободное. Но, учти, старших надо уважать. – Она кивнула и шагнула в нашу с Лилит комнату. На рабочем столе висела красноречивая фотка. Она растянула тонкие губы в понимающей ухмылке.
- Камеры можно посмотреть?
- Смотри.
- Микрофоны есть?
- Есть, но плохие.
- В солярии можно полежать?
- Пока нет, там стекло сейчас треснуло. – Она на ходу круто повернулась ко мне, и я чуть не врезалась в нее. Где Бурая таких высоких баб берет только?!
- Это у тебя свой цвет волос?
- Да, – хрипнула я. - У тебя опыт работы есть?
- Небольшой. А сколько тут платят?
- Тебе - пока 40%.

Казалось, Оленьку это не волнует в принципе: она уже смотрела куда-то мне за левое ухо.
- Там ванная, - сказала я ей в спину.
В ванной комнате она придирчиво осмотрела россыпь зубных щеток, паст, гелей для душа. На большом зеркале было написано красной помадой: «Уважаемые проститутки! Не замачивайте рабочее белье более чем на 1 (один) месяц! Воняет. Злая Лилит».
- Весело у вас тут.
- Уссышься.

Затем новенькая Оля сделала странную вещь. У нас в ванной всегда была подставка под зубные щетки с несчетным количеством гнезд. Никто, разумеется, ей не пользовался, избегая малейших ассоциаций с дисциплиной, поэтому щетки просто валялись «где чья?». Новенькая собрала их в один пучок и начала методично расставлять в свободные ячейки подставки поросячьего цвета в разводах мыла и зубной пасты. Она делала это не просто не торопясь, а как будто старалась продлить этот мистический акт как можно дольше.
- Как я и думала, - загадочно заключила она.
- У тебя есть цифровые фотки какие-нибудь?
- Нет.
- Я не сомневалась. Завтра вечером сделаем.
- А ты фотограф тут местный типа?
- Что-то вроде того. По совместительству.
- А где Бурая-то сегодня?
- Она вечером будет.
- А ты будешь?
- Я буду. Зачем тебе?
- Так. – Она равнодушно окинула взглядом помещение, как бы взвешивая в последний раз работать ей здесь или нет, и добавила: - завтра в десять.
Я молча разглядывала ее. От ведь... Занесло…


***

Валюша осторожно потрогал кнопочку на пылесосе, но это не помогло. Тогда он аккуратненько обошел его и тронул кнопочку на другом боку, попутно взглянув на свое искаженное отражение на блестящей выпуклой поверхности. Средним пальцем разгладил бровь.
- Да. Перегрелся.
Престарелый ловелас меланхолично потащил покорный пылесос за шланг на кухню.
- Перекур. Мой малыш хочет отдохнуть. Чего это у тебя?
- Пакеты для мусора с яблочным ароматом, туалетный утенок – с мандариновым, лимонный стеклоочиститель…
- О! Вот это вещь, - оживился Валюша, - припрячь до Нового Года, а то и на стол поставить нечего будет.
- Обойдешься, это нам для романтического девичника с Марусей.
- Марусь, ты в дальней убиралась? – обреченно спросил Валюша.
- Нет, еще.
- Ну будешь тогда вместо меня там, а я туалет помою. Только осторожно, там Натусик дрыхнет.
- Что за Натусик?
- Старая гвардия. – Пояснила Бурая. - Хорошая девушка.
- Бурая, ты бы пожрать лучше что-нибудь купила, - заныла я, - а не этой херни.
- Кстаааати… Херни, говоришь? – Бурая начала загадочно скалиться. – Девочки, я тут купила игрушек вам. Две штуки пока. Смотреть будем?

Мы с Валюшей, как два домашних кота, полезли носами в черный полиэтиленовый пакет, уже почти столкнулись лбами, когда Бурая выхватила пакет и начала раздавать нам подарки с новогодними прихватами.
- Вот, Машенька, это нам с тобой, - она гордо достала телесного цвета и негритянских размеров страпон с черными резиночками.
- Не, Бурая, даж не думай, - попятилась я.
- Смотри, Валюша, этот розовенький тебе.
- А вот эта фигня зачем?..
- Ой, девчонки, надо их помыть в тепленькой водичке с мыльцем, а то горько будет.
- А это с присосочкой, к стенке прилепил и наяривай…
- Не показывай на Вальке так – примета плохая…
- … или к стиральной машине…
- а ты презики купила? Надо же будет их сегодня это….
- Нет, Бурая, а жратвы надо было все-таки… - я потрепала ее по редковатым ярко-апельсиновым волосам.

На кухню влетела Лилит – деловая, румяная и прекрасная. Короткий сарафан в клеточку, с полукруглым детским кармашком, почти не прикрывал трусиков, полосатые гетры плавно перетекали по стройным ногам на высоченные каблуки. Вся эта красота составляла 187 см в холке.
- Чего вы тут разорались? – она приветливо почесала Валю грязной шваброй по голой коленке.
- Бурая хуев на студию купила, - говорю, - снабдила производство оборудованием.
- Маруськ, тут и пристяжной есть, смотри-ка, - она медленно перевела взгляд со страпона на меня. Нехороший был у нее взгляд, задумчивый.
- Бабы, вы чего, озверели?
- А что? Я всегда мечтала. Хоть разок, – неприятно заблестела Лилит.
- А вот и ничего, - Бурая взяла резиновую письку уверенной рукой и гордо потрясла над головой: - Рабочий инструмент!
- Инвентарь донбасского шахтера! – подхватила я.
- Даешь пятилетку в три дня, девочки, - мечтательно захлопал ресницами Валюша.
- Не уроним высокое звание рабочей молодежи!
- Даешь самоотверженный труд ради Отчизны и перевыполнение нормы нашей рабочей бригадой, - заорала я. - Лильк, ты чего притихла там? Чего это?

- Я вот мелочь тут нашла, пока прибиралась. 8 рублей, 20 копеек, нужно сделать копилку. Будет, корочь, благотворительный фонд у нас. Ручка есть?
- Не, ты погоди, - загорелась Бурая. – Надо распечатать. И крышку. Вон банку ту возьми. Пойдем, сделаю тебе… Давай, монеток добавим еще? У меня два рубля осталось…
- Скотч надо…
- На помаду и колготки, у меня в пальто пятак лежит, возьмите! - вставил Валюша, но мы с ним и с пылесосом уже остались одни. Кого на ум, а этих – на дело.
- На вот тебе пылесос. Иди в дальнюю, с Натуськой нашей познакомишься заодно. Если проснется…

Когда я осторожно открыла дверь в комнату, моему обонянию был нанесен жесточайший удар: в комнате стоял тугой дух застоявшегося табачного дыма и гусарского перегара.
«Хорошая девушка» покоилась в объятиях Морфея, ангельски улыбаясь ярко накрашенным ртом. Элегантное синее платье с блестками было культурно задрано над полноватыми, коричневыми бедрами. Не очень чистые ноги девушки в черных шпильках торчали врастопыр, над спинкой кровати. Я зачем-то внимательно оглядела подошву туфельки размера так сорок первого, но ничего выдающегося, кроме сплющенной серой жевательной резинки, не нашла. Это дивное существо спало, закинув руки за голову и уткнувшись носом в собственную кучерявую подмышку. Похожа она была на Зену - Королеву Воинов, Клеопатру и Лару Крофт одновременно.

- Хуясе Натусик… - обалдело промямлила я. Девушка, несомненно, была хороша, только очень уж… как-то… могуча. Я, на всякий случай, дотронулась до ее щеки и, не обнаружив щетины, успокоилась. В этом притоне разврата Наташенька могла вполне оказаться сорокалетним мужиком.
Я принялась сгребать в полиэтиленовый пакет пустые банки из-под дрянных химически опасных коктейлей. Я насчитала шесть пустых банок и одну наполовину початую. Натусик… Я вытряхнула пепельницу в тот же пакет и осторожно включила пылесос.


***

- И что теперь? – спросила Лилит. Мы упрямо мерзнем на ледяной набережной и глушим колу со спиртом из пластиковой бутылки в виде слоника.
- Ничего. Все кончилось. – Я пнула кусок серого смерзшегося снега ботинком.
- Может, сходишь туда?
Я покачала головой. Я хлебнула побольше.
- Завтра весна, - невпопад говорю я. Не давала мне эта весна сегодня покоя.
- Ой, Маруськ… - Лилит первый раз в жизни обнимает меня. Она намного выше меня ростом, намного больше в обхвате, намного мудрее в жизни. Поэтому объятие выходит очень материнским и провоцирующим. Мы так часто имитировали секс, я так подробно знала ее тело, а она - мое, настолько часто мы вместе выбирали ужин, подавали друг другу пальто, дружно красили волосы, что со стороны производили впечатление счастливой пожилой пары. И, несмотря на все это, мы ни разу не обнимались, крепко и судорожно, как сейчас. Ни разу так и не переспали. Ни разу не перешагнули. Она гладит и хлопает, и не успокаивает, и не стыдится за меня перед прохожими.
- Хочешь, устроим похороны? Возьмем коробку из-под обуви…
- Кремацию. За городом.
Все-таки Лилит - очень деловой человек. Она смотрит на меня с минуту.
- Сейчас надо ехать в «Сладкоежку». На Чернышевской.
Мне нечего возразить. Она надевает на меня капюшон. Она берет меня за руку и тащит по грязной набережной к метро.


***

- Кто там?
- Оля.
Вот было у меня херовое предчувствие. Я орудовала ключом в замке.
- Ну, проходи. Привет.
- Привет.
- Ты забыла? Тебе завтра нужно приходить.
- Так получилось.
- Ладно, попробуем сегодня тебя открыть. Документы есть?
- Ага. Чаю дадите?
- Дадим. На кухню иди.


Кухня вызывающе блестела чистой посудой и никелированными кранчиками. На микроволновке гордо стояла пузатая банка с надписью «Благотворительный фонд. Копейки не кидать».

- …под меня эту роль писал. Надо высушиться только опять, - Наташа похлопала себя по перезревшему пузику. За то недолгое время, что я знала Наташу, я поняла, что девушка болеет двумя вещами: боди-билдингом и кинематографом, и порядком достала нас этими своими аддиктами. Бурая слушала вежливо, а Оля пока с интересом. Лилит, как всегда, делала Полезное Дело – разогревала «овощную мороженую блевоту» в печке.

Мы обменялись взглядами муторного содержания в духе, что эта долбанная Оля сейчас чего доброго запросит овощей, а на всех не хватит, так и не хуй было приводить эту дуру на кухню, но в таком случае, шла бы сама тогда дверь открывать, раз такая умная.

- … короче, только у него начнет там уже все вставать, а я только уже раздеваюсь и тут – ррраз! – замираю и стою в какой-нибудь нелепой позе. – Наташа изогнулась, оттопырила перекачанную попку, напрягла рельефные икры. - Не моргаю, не дышу, жду. Этот пишет, что, мол, у него, кажется, комп завис. Сидим, ждем – он там, я тут – руки по швам, время идет, бабло капает. Потом начинаю отмирать потихоньку. Правда, в последний раз меня Аланик, пидорас, заложил – ввалился сбоку, водки просит. До хуя какой умный мальчик. – она сочно хлебнула из банки и бойцовски затянулась сигаретой.

Что-то безусловно давило на меня. Здесь, на этой кухне, меня явно держали за горло. В дверях показался Валюша, успевший уже где-то вздремнуть, отлежать щеку и оставить штаны. На нем была коротенькая рубашечка и помятая шапочка морячка с большим голубым помпоном. Вид заспанного Валюши напомнил мне, что я не спала больше суток, и теперь мне было очень трудно отделаться от этой мысли. Я поморгала, потянулась, зевнула. Зевнула еще раз. Все-таки мы много пили и курили всякой дряни.
«… как будто что-то тащится за мной… или кто-то… нужно пройтись… пройти. В комнату… чего ж ты вцепилось?…»
- Лилит, я спать.
- Чего?
- Спать. – Она пожала плечами и отвернулась к микроволновке.
Я потащилась на наш рабочий диван. Проваливаясь в тяжелый мутный сон, я поняла, что висело на моей штанине все это время. Черный глубокий немигающий взгляд.

---
Я забыла, когда в последний раз просыпалась не по будильнику. Поэтому открывать глаза не хотелось, а хотелось лежать на боку. Естественно, на другом боку. Я перевернулась и уткнулась носом в мягкое. Я чуть-чуть приоткрыла один глаз и увидела крупные волокна обивки дивана. Красные, черные, синие мохнаты… Рабочий диван, сколько я его помнила, был белым. Кожаным. И ничем никогда он не застилался. Что происходит? Я перевернулась на спину. Потолок наш. Занавески голубые. Рядом, как всегда, кто-то тихо переговаривался. Обивка. Я отодвинулась. Это был совсем незнакомый кулек, темных тонов, длиной с человеческий рост. Я поднялась, села, дотронулась до кулька. Кулек был человеком, и кулек явно спал мертвецким сном.
«Интересно, сколько времени?» - думала я, нашаривая туфли под диваном, «Окукливаются в твоей кровати все, кому не лень» - я вышла в коридор, посмотреть на часы и выяснить, кто остался на студии. «Наташа, вроде, выспалась, должна работать, Валька тоже, Бурая… Бурая вообще не спит…Оля, черноглазая блядь... » Я встала. Я не могла дальше идти. Я дальше идти не могла. Я впервые в жизни ощутила, как тошнота разливается по всему телу, тошнило даже локти и большие пальцы ног. Мы все мысленно готовы к этому. И будем готовы, если это произойдет через неделю, через месяц. Не сегодня. Не сейчас.
- Проснулась.
- Бери девку.
Теперь нас было шесть человек. Настя сидела напротив и изящно курила. Двое больших мужчин сидели слева и справа от меня. Один рядом с Новенькой.
- Бурая где? – я не узнала свой голос. И как это в фильмах они все такие мужественные и спокойные?
- Бурая выбросилась с седьмого этажа этого дома. – Так я узнала, что наш дом семиэтажный. – Наркотики, там, недосып, алкоголь, психика у нее чувствительная стала.
- Лилит? – наверное, мы все в душе мазохисты.
- Лилит здесь. Но тоже в плохой форме, – мне до одури ясно припомнился кулек в нашей кровати. Я поняла, что разрушаюсь, что мне очень хочется лечь.
- Живая?
- Думаю, уже нет.
- Ну и зачем? Денег тут все равно никаких.
- Киса, не все в жизни делается только ради денег. Некоторые вещи – ради чистого удовольствия. Ты спрашивай, спрашивай. - Подала голос Настя.
- Текки?
- Ее не застали, видишь ли, на студии, она улетела к бабушке в Новороссийск. Может, тебя Танечка интересует еще?
- М, - я вовремя закусила губу, но подбородок сам уже начал морщится, а рот пополз куда-то вниз. Кем надо быть, чтобы ее хотя бы ударить?…
Я зачем-то решила встать, просто забыла, что нельзя, наверное, просто на автомате встала, но тут же получила удар в правый бок такой силы, что больше встать я не могла. Ноги стали хрупкими как стекло, соображала я плохо, со мной явно о чем-то разговаривали. И было в этих словах что-то обидное. Я вообще как-то не сразу поняла, что меня методично и со вкусом избивают, видимо, я еще находилась под легкой анестезией после вчерашнего. Резкая боль снова прошила правый бок, еще… и еще… Я услышала, как звонит телефон Насти - она не брала трубку, и скользнула в глубокий беспомощный ужас.
---


Я с трудом разлепила веки и тут же слепила обратно. Надрывно пищал мобильный. Я резко выдохнула. Завела все-таки. Никогда в жизни спать не лягу больше. Отлежала ноги, печень остро болела, организм требовал минералки, перевернуться на левый бок, бросить пить, курить, нюхать и пописать уже наконец.
- Кошмары?
Вечно эта блядюга появляется, когда она так сильно нужна.
- Убирайся, - промычала я, не поворачиваясь.
- Я просто хотела пофотаться, в дальней комнате лампы не горят.
Хоспади, если ты есть… пусть она превратится в бутылку боржоми. Или в коробку сока.
- Олечка, я сдохну сейчас. Принеси попить.
- Может, убраться все-таки? Ладно, сейчас. – Шаги. Босиком. Шаги обратно. Запах теплой женской кожи.
- Пейте, больная.
Я наконец перевернулась на левый бок и жадно припала к протянутой емкости, не открывая глаз. Персиковый. Хороший мой.
- Где они? – я приоткрыла глаза и увидела темный сосок крупным планом. Процесс пробуждения потихоньку пошел.
- Бурая сканирует мой паспорт и водительские права… - она что, совсем голая что ли? Нет, в красных бусах… эти новенькие, ни стыда, ни совести перед ветеранами…
- Лиля твоя спит… - она почесала сгиб локтя. Красный маникюр, короткие ногти, белая кожа, черная графичная стрижка, скопированная, видимо, с Жанны Д’Арк…
- Натусик работает, - …нитка тоненьких красных бус, как порез на шее, мускулистая худая спина…
- Валюша курит в туалете… - узкие длинные кисти, совсем женственные, как укор ее мальчишеству. Чем она пахнет таким странным? Лимоном? Ванилью? Медом? Пыльцой одуванчика?
- Приходили Аланик и тихая девочка такая… забыла, как зовут… - она перегнулась через меня за коробкой сока и налила мне еще. Конечно, блин, мы не забудем коснуться невзначай кожей своей блядской… ароматной своей кожей.
- Таня зовут, - я послушно медленно пила сок. Какая же у нее горячая кожа. Интересно она везде такая горячая?..
- Где здесь сохранять?
- C, Gallery, Girls, папку со своим именем сделай, - я явно начала басить и это выдавало все мои мысли с потрохами.
- А это ваши? Ни фига себе!!!! Это у тебя такая грудь?? – заорала она. Ну, чему их в институтах учат?
- Грудь как грудь, – польстилась я. Она нагло изучала наши садо-мазо фотографии с Лилит. – Вот эта ничего. – Я сощурилась, на фотке красноволосая огненная Лилит держала меня за волосы сзади и тянулась поцеловать шею. – Тебе нравятся грубые девочки?
Я сглотнула. Она не сводила взгляда. Темного тугого тяжелого взгляда. Я взяла себя в руки.
- Ты тут если будешь всем теткам глазки строить, тебя надолго не хватит. Я-то, видишь, взгляд держать смогу, с остальными может плохо быть, – я осторожно встала и пошла в ванную, не упустив шанса снисходительно потрепать ее по щеке.
- Какой мне ник выбрать? – услышала я из-за дверей. - Не могу же я назвать папку «Оля».
Я сжала в руках сухую мочалку и позволила, наконец, своей роже улыбнуться так, как ей уже давно хотелось: широко и расплывчато. И обязательно морщить нос.
- Назовись Дарк.
- Как темный или как исторический персонаж?
- Как то и другое, – я пустила воду.


***

- Чайничек, пожалуйста.
- И все?
- И все.
Я прислонилась щекой к столешнице. Лилит молча курила.
- Мне холодно.
- Сейчас чай будет. Горячий.
- Мне холодно.
- Марусь, подожди, потерпи чуть-чуть.
- Мне холодно.
- Это ерунда все. Тебе нужно просто сделать глоток чая и все встанет на место.
- Я сделала уже много глотков. Мне холодно.
- Так. Давай без истерик. Ты же сука та еще. А? Ты же сама кого хочешь…
- Мне холодно.
- Молчи, пожалуйста. Я больше не могу тебя слушать.
«Мне холодно. Мне холодно. Мне холодно».
- Мне двадцать лет, Лилька. Эти проблемы мне не по возрасту. Я маленькая.
- Проблемы совершенно подростковые. Терпи. Спасибо. А можно еще пару ваших штруделей с вишней?
Над моим лицом повисает прядь красных волос. Потом появляется Лилькин внимательный глаз.
- Ты заруби себе на носу. Мы можем прожить без кого угодно. Ты стерва, мы гнусные стервы. Как хочешь, называй. Ты жила раньше сама по себе, перешагивала через людей, через живых людей, и максимум, что ты испытывала - это злость. Злость – наш большой друг и помощник. Разозлись, тебе станет легче. Сопли свои девичьи в кулак собери. Личная жизнь – не самая высокая ценность в мире. У тебя же нет внутри ничего, чтобы так болело. Ты можешь забыть любого.
- Могу. Просто мне очень холодно.
Лилит вздыхает и затягивается. Я поднимаю голову. Я чувствую, что у меня рвутся один за другим какие-то большие шнуры внутри. Наверное, так лопаются нервы. Наверное, так люди сходят с ума от жалости к себе.


***

- Зарплата, говорю! Приезжай, а то через полчаса тут набежит народ, будет толкотня. Ты помнишь, что сегодня наш большой прожект онлайн?
- Буду через двадцать минут. – Я повесила трубку. Все-таки Бурая относилась ко мне по особенному. Я начала лихорадочно собирать сумку, ведь на сегодня планировалось очень большая авантюра, которая, по мнению Бурой, должна была принести нам много денег и веселья одновременно.
Я достала из ящика стола плоскую железную коробочку с надписью “Independent Bank”, пересчитала деньги. На мечту мне не хватало еще долларов двести. Конечно, можно снимать отличные кадры Зенитом, но для того чтобы работать фоторепортером, необходима профессиональная цифровая фототехника. Тем не менее, мой старенький Зенит мне понадобится сегодня: будет много интересных типажей и яркий свет. Я затолкала в футляр аппарат, двенадцать пленок, сменный объектив-«широкоугольник», аккуратно сложила это добро в большую сумку. Туда же я бросила пару черных туфель с тончайшей шпилькой, белую рубашку, галстук, чулки. Пиджак я решила просто надеть на себя, чтобы не тащить. Парочка запасных трусиков, гель для укладки волос, бутылка шампанского и прокладки. Контейнер для линз, футляр с очками, сигареты, молочко для снятия макияжа, косметика, кошелек, упаковка крабовых палок, минералка. Вроде все. Не тяжело, но объемно. Придется ловить тачку. Денег вот ровно на доехать осталось.
Я закрыла дверь в комнату на ключ, выключила колонку, заперла квартиру и спустилась вниз.
Праздник-праздник. Этот проект Бурая раскручивала в интернете уже давно. Я, правда, совсем не представляла себе, как ей это удалось, но результат был налицо. Толпа, по нашим скромным меркам, мемберов в буквальном смысле «поджидала у дверей».

- Есть у тебя полтинник по десять? – Бурая считала деньги, не вынимая сигареты изо рта. Мне было немного непривычно видеть ее с ярко выбеленными африканскими косичками до задницы. – Таким образом, я тебе семьдесят. Четыре тысячи семьдесят рублей. Поделитесь там сами.
- Конечно. Бурая, во сколько начало?
- Думаю, в девять-десять вылезем.

Комната была похожа на небольшую, но бойкую киностудию: пол был неравномерно покрыт шнурами разных цветов и толщины, камеры на штативах – настоящие, надо же, не пилоты - были расположены таким образом, что не было уголка, который бы оставался вне зоны наблюдения. Бурая сняла все занавески, большие светильники из дальней комнаты сияли новыми лампами. Одно оставалось мне неясным – куда дели солярий.

- Давай Аланика сюда, сейчас диваны будем двигать и столы с компами.
- Чего ты в дискрипшне написала? Что будет он-лайн вечеринка? И они повелись?
- Киса моя, я написала, что будет он-лайн групповуха. А там посмотрим. Ну и всякую такую ботву: типа, каждый, кто бывал на вечеринках, знает, что наступает момент, когда половина парочек уединяется в дальних комнатах. И вот мы – молодые веселые и озорные герлз энд бойз сейчас откроем для вас замочную скважину в эти комнаты. Типа, начнется все с бодрой попойки, каждый этот старый хрыч сможет уже на вас насмотреться, кому-то посимпатизировать, а потом начнется самое оно. Более того, им представляется еще и возможность управлять процессом.
- А траффик? Не подвиснет ли это все мероприятие из-за такого напора.
- Да че траффик-то? Это же как обычно по затратам в хороший день, когда вы все сидите по комнатам и дрочите. И потом, я же списалась с тамошней администрацией и получила их Окей и опеку. Америка – больные люди.
- А.. ну да… Так и бабла столько же будет.. не больше
- Ты чет, мать, плохо соображать стала. У нас сейчас есть, - она нагнулась к компьютеру, - 15 мемберов, желающих на это поглазеть за пять пятьдесят в минуту.
- Извращенцы. Да, такого у нас и в хороший день не было. Как можно платить за это деньги? Я никогда не пойму.
- А и не надо тебе. АЛАНИК, мать его!…
В ответ в дверь позвонили.
- Открою, пока не голая.

Бурая хмыкнула и начала тираду о том, что кто-то сейчас будет очень сильно жалеть, что вместо того, чтобы помочь слабой женщине диваны тягать, лается со своей подружкой из-за черных чулок в сеточку. Из-за ее ни разу не тронутых чулок, между прочим.
- О. Где-то я тебя видела. Бурая все-таки жадна до человеческого стаффла. Тебе, во-первых, зарплата не положена еще, во-вторых, тут нужны проверенные бойцы.
- Кто там? Олюшка пришла, - приторно заныла Бурая. Они расцеловались как старые приятельницы.
«Допрыгались», - ревниво заключила я. Оля выглядела более чем маскулинно: штаны в каких-то карманах, мощный ремень, почти солдатская куртка, знакомые ботинки и здоровая спортивная сумка через плечо.
- Спасибо, что позвонила, - запыхалась Олюшка. «Сука ты, Бурая» - подумала я.
- Да не за что… Шампанское привезла?
- Да. Трех бутылок хватит?
- Гуляем. Ты будешь в том самом?
- В том самом, – они заговорщицки захихикали, а я подумала, что сегодня все люди как люди со студии уйдут, а я по локоть в кровище. Надоела эта тварь.

Аланик размахивал отбитыми у Текки черными чулками.
- Ну что, девочки, сегодня и наебемся и напляшемся?
- Чулки мне отдай, - сурово пошла на него Бурая.
- Да вот я сам думаю, не трансухой же я сегодня буду наряжаться. – Он кинул чулки Бурой. Чулки пролетели 30 сантиметров и лениво осели на пол. Бурая печально смотрела на черную кляксу на полу.
- Так. Нужно по ходу определить, кто кем сегодня работает. Маруся?
- Леди босс.
- Супер. Ал?
- Да просто мальчиком модельной внешности. Джинсы вот голубые покоцаю маленько.
- Скромняга. Текки. Что с ней у нас?
- Ай, блин… - Аланик махнул рукой. – Псевдогламур. Жемчуг искусственный, белье в кружавчик. Вот куда ей черные чулки в сеточку, я вас спрашиваю?!
- Не твое дело, мой щеночек. Привет, Маруся.
- Дарова. Тебя подкрасить поярче и вообще замуж можно брать. Ты похудела, солнц. А Оля эта?
- College girl. Слышь, Лолита! – Бурая повысила голос. – Не вздумай писать в дискрипшне – school girl – закроют все к чертям.

Я обернулась и чуть не упала в глубокий обморок. Оля переоделась в клетчатую короткую юбочку, гольфики с маленькими тугими вельветовыми помпончиками. Два хвостика из коротких волос торчали наверх. Ну просто вот только из кружка по вышиванию возвращается. Она тащила за собой за заднюю лапу огромного плюшевого медведя.
- Игрушку нельзя, – сглотнула я.
- Чего?
- Бурая, поясни.
- Нельзя, чтобы в кадре находились разные детские атрибуты, плюшевые игрушки, например. Это типа, намек на несовершеннолетие твое. Закроют комнату.
- А, поняла. Бредота. Добропорядочные американские дрочилы. Знали бы вы, как я его перла…
- Что с Лилит?
- Она приедет.
- Кем будет?
- Вамп, собственно.
- Понятно. Валя в трансе?
- Мэйк-ап ему Лилька и сделает. Я не умею пудрить даже самых гладковыбритых мужиков.






[показать]