Да, так вот что… Вот даже первая эта фраза… Я ведь знаю, откуда она, что её породило.
Ну-с, так вот что! Раз Данило
(В праздник, помнится, то было),
Натянувшись зельно пьян,
Затащился в балаган.
Это из «Конька-Горбунка». Дивная сказка Ершова – лёгкая, воздушно-прекрасная, рассказанная, точно спетая, – с какой-то изумительной музыкальностью. Она, сказка, как бы искрится, манит читателя весёлыми огоньками. Они, огоньки, перекликаются друг с другом, играют… Именно так воспринимаю я перекличку рифм в ершовских строфах.
В начале 70-х «Конька» блистательно прочитал в телепередаче Олег Табаков. Позднее появились две грампластинки, на которых тот же Табаков читает ту же сказку, но… Нет, «хуже» - слишком примитивно и неточно прозвучит! Просто в телепередаче актёр сыграл моноспектакль, играя голосом, лицом, жестами. А в аудиозаписи (тогда это называлось просто «запись») он, естественно, «работает» одним голосом. Виртуозно. С завораживающим обаянием. И… с особенной уверенностью ремесленника высокой пробы. Мастерство заслонило чудо. Не вытеснило, нет, но именно заслонило. Оно – как слишком безупречный костюм: им любуешься на человеке, и уже отвлекаешься от самого человека.
В общем, Табаков изумительно прочитал «Конька-Горбунка». И его интонация с чуть растягивающимся, «ну-с, так во-о-от что» - не просто жива в памяти. Она вросла, впиталась – в память, в сердце, в душу… в мою личность. Как и многие другие фразы или же целые монологи или диалоги из старых радиопостановок, пластинок, «художественных чтений». А данная фраза, прозвучавшая, как мягкая музыкальная фраза на кларнете или английском рожке, фраза, произносимая исключительно для разгона, чтобы плавно перейти к описанию очередного события сказки – родилась, всплыла, возникла у меня сама собой, автоматически. Я вспомнил, как приступает к рассказу сказочник Ершов-Табаков…
Ну-с, так вот что…
Я как раз собирался поговорить о языке, о словах, о возможностях речи. Вот, собственно, уже и начал.
Мне самому чрезвычайно сложно оценить свою устную или письменную речь. Ну а к чужой речи я как-то особенно чуток и подчас испытываю невероятное наслаждение от удачного высказывания, реплики или хотя бы одного единственного словечка, - если оно остроумно, изящно, обаятельно. Оно представляется мне живым существом, внезапно возникшим откуда-то из волшебной пустоты. Течёт себе и течёт беседа… Вдруг – выскочила, засверкала чья-то удачная реплика: как прекрасная птица выпорхнула из кустов, когда шёл по лесу. Чудо! Чудо произошло!..
Пиша (да вот хоть и сейчас), я всегда стремлюсь оказаться на уровне любимейших моих мастеров изящной словесности. Всех перечислять – глупо. Вот, например, Михаил Булгаков. Естественно, я не собираюсь писать, как он. Я – Николаев и вполне этим доволен… Но сам факт того, что существует булгаковский текст с его драгоценными находками, с неповторимой интонацией (читая, слышишь голос Булгакова, каждая строка наполнена его человеческой индивидуальностью) – не даёт, как говорится, расслабиться. «Просто писать» уже невозможно, когда знаешь, насколько потрясающим может быть текст. Как можно написать «услышав это, он погрустнел», если у Булгакова сказано: «услышав, расстроился – угасает». Конечно, я не стремлюсь писать, «не хуже, чем такой-то писатель». Но, зная, как вообще можно писать, относишься к своей литературной работе с… Кстати, сейчас солгал. Уж-ж-ж-жасно хочется писать не только «не хуже», чем тот же Булгаков, а намного лучше, нежели он. Это то самое авторское самолюбие, без которого практически невозможно создать хоть что-нибудь стоящее.