Андрейка
Андрейка его звали… Познакомились мы с ним ещё в перестройку. Вместе учились в полиграфе. Не дружили особенно: он был типичный маменькин очкарик. Голова таким шаром, с чёрной чёлкой. Он всё покачивал ею… И ходил с развалкой, будто ноги и руки плохо привинчены. Есть такие фигурки, отец Фёдор… Ну, игрушечные человечки, которых водители над рулём вешают, чтобы те всю дорогу качались и дрыгались. Вот он очень напоминал такую игрушку… Учился прилежно. Не пил, не дрался и, кажется, ни разу ни с кем не поцеловался из девушек наших. Видимо, берёг себя для чего-то… Или просто трусил. В общем, для меня тогдашнего он был… как подушка на диване в чужой квартире, - лежит она там? ну и пусть лежит. Мне какое дело? Во-от…
А потом мы с ним встретились в середине девяностых, когда я вернулся в Москву. Дела, суета – а тут Андрейка вдруг нарисовался. Программистом стал, в какой-то конторе ворожит на компьютере. Платят средне. Жены и детей нет. И внешне он ещё беззащитнее стал: оплыл как-то, морщины на лбу откуда-то проявились. И, знаете, отец Фёдор, изумили меня его глазки. Я их прежде и не замечал толком за очками, а сейчас вижу – есть у него, оказывается, глаза! Я помнил только, что они чёрные, а теперь оказалось: они умные и блестящие… И словно бы глядят и на тебя, и вместе с тем – дальше… глубже… И печальная теплота в них…
В общем, сразу стало ясно: парень особенный, есть смысл сойтись покороче. Опускаю детали. Главное – он занял одну из верхних строчек в моём списке «интересных персонажей», и я старался время от времени с ним видеться. Выяснил, что он конченый холостяк, от жизни прячется в своей запущенной двушке. Книги, компьютер, какие-то переводы с английского и немецкого… Говорит очень мало, и всё как-то не по теме. Например, спросишь: «Слушай, Дрон, а ты фильмы какие-нибудь смотришь?», а он облизнёт губы и забормочет: «Смотрю иногда фильмы… только они мне думать мешают, да-а… И вранья там чересчур много… Режиссёры соревнуются, кто лучше соврёт.» «Ну тебе-то хоть один фильм какой-нибудь понравился?» А он морщит лоб, отводит глаза. «Не знаю… Ну да, «Сталкера» я смотрел… Погрустил вместе с ними, с теми, кто там по зоне ходит… Ничего…» «Значит,- говорю,- хороший фильм?» Андрейка опять мнётся. «Любопытный, наверное… Я посмотрел, ничего. Кстати, нужно мне это… тоже за город съездить, как этим… из фильма…» Представляете, отец Фёдор? Вот такой тюфячок, набитый загадками!
И так вот общаемся: звоню, прихожу. Он рад и не рад. Понять невозможно. Ставит чайник. Включает проигрыватель (у него даже магнитофона не имелось!) – Бах, Моцарт… какой-то заунывный фолк… Курит свою «Астру». На предложение сходить куда-нибудь – глядит со слезами. И, поймите, отец Фёдор, не в том плане, что ему до слёз неохота двинуться с места, а потому, что ему меня до слёз жалко! «Зачем тебе это, Казик? Разве можно так?…» Очень редко ещё мы шахматы вместе двигали…
Я разок решил расписать по пунктам, что я о нём выяснил, провести черту и глянуть, каков под ней будет итог. Получилось: живёт, как во сне, но сон его с каким-то таинственным смыслом; с реальностью Андрейка соприкасается лишь по необходимости, как плечом с пассажиром в трамвае; увлекается чтением, программированием и т.п., но! увлечения эти – лишь попытки к чему-то приблизиться… Более или менее подходящие средства для достижения цели. С чем бы сравнить?... Да, отец Фёдор, вы правы! Именно с попыткой бежать из тюрьмы, когда под рукой лишь столовая ложка и пара полос простыни… Здорово это вы подметили…
Да, так вот… Ни друзей, ни подруг у него – лишь я, в довольно расплывчатом образе то ли приятеля, то ли ещё кого-то. И с десяток знакомых мотыльков, залетающих на огонёк. Плюс пара-тройка комаров-кровососов, сосущих его талант программиста. Способности, кстати, у парня были сногсшибательные… Вот и всё! Понимаете? Это всё, что о нём я смог написать в тетрадке! Потом поднапрягся и припомнил ещё, что он, кажется, любит нюхать цветы и всегда носит галстук… Так и осталась под проведённой чертой белая пустота. Не писать же мне: «тихопомешанный программист»! Этак всякий сможет…
Много раз я пытался хоть как-то его расшевелить, вытянуть хоть ниточку сведений о том, к чему его душенька устремлена. Изощрялся, как резидент на задании… Впустую, отец Фёдор! Ну и решил я тогда временно оставить это дело, подождать. Тем более, у самого началась чехарда: работы нет, а семья – напротив, очень даже имеется. Плюс ещё кое-что… Одним словом, потерял Андрейку из виду.
Ну и вот, отец Фёдор, прошло года три. Раз звонят мне. Аллё! Это, вообразите, Андрейка. Он практически никогда сам никому не звонит. Ну, только сотку набирает, чтобы узнать точное время… А тут звонит… Предлагает увидеться. И голос такой необычный… Что-то с ним произошло… Я как раз был свободен. «Ну что, через час у тебя?» А он мнётся, посмеивается. Наконец говорит: «Лучше давай в парке прогуляемся.» О как! Не иначе, думаю, кто-то хочет меня пристрелить, вот и взял в заложники Дрончика и под дулом принудил его мне звякнуть, чтобы из дома выманить. Короче, заинтригованный, как телезритель, еду встречаться с ним.
Изменился опять. Стал старее, оживлённей и… не радостней, а… м-м-м-м… Ну, какое-то облегчение в лице, как у тех, кому, наконец, выдрали зуб. Радоваться настоящих сил нет, но глаза поблёскивают и ленивая мягкость движений. Ладно, дальше. Гуляем. Трепотня ни о чём. Я впрямую тогда: «Что случилось-то, Дрончик?» Он любуется прудом и мягко так говорит, как отец о новорождённом сыне: «Я, видишь, решил с кем-нибудь попрощаться… А смотрю: никого кругом. Странность такая… Вот про тебя, Казик, вспомнил. При желании, можно тебя моим другом назвать… Не в строго-словарном смысле, конечно.» « Мерси,- говорю,- а ты что, решил к буржуинам слинять? Неужели там кто-то пронюхал о твоём гении?» Он рукою так вот махнул. « Никакого там гения! Нет, просто я ухожу… Понимаешь, мой милый?» И вот после «моего милого» я мгновенно, знаете, сообразил, отец Фёдор: он не болен смертельно, не в монахи решил податься… Он решил покончить с собой!!! Это ласковое обращение, с этой особенной интонацией… В общем, понял я…
Стал я выяснять, что к чему. Оказывается Андрейка чуть не с детства мечтал… нет, просто очень хотел – умереть. Сперва думал, когда был маленьким, что это красиво очень: лежишь в гробу, тебя несут – и оркестр дует в серебряные воронки. А годам к пятнадцати осознал: ему здесь особенно нечего делать, очень скучно и… хочется домой… А «дом» - там, на том свете. И всю жизнь он здесь маялся, существовал через силу – смотрел на всё полуприкрытыми, говорил сквозь полусжатые… А душе так хотелось домой… Он уверял, что точно знает: его место там, а не здесь… А?... Нет, отец Фёдор, уж меньше всего он похож был на душевнобольного. Редко видел я настолько спокойный и ясный взгляд… И говорил он так увлекательно. Помню отдельные фразы: «Жизнь-то прекрасна, да мне дома лучше», «И зачем было столько тянуть? Не боли же я боялся!», «В школе завидовал этому… Ленскому. А Онегин остался жить и мается, как последний дурак», «Я, Казик, только у Баха с Моцартом находил отзвук той, домашней, МОЕЙ музыки», «И когда окончательно решился… так мне жалко вас всех стало – и землю, и птиц, и цветочки… Что пользы вам тут расти, цвести, петь, увядать?» Так незатейливо и душевно он со мною делился… Я отупел даже. Слушаю его, неподвижный, как дерево… Не могу сообразить, как на всё это реагировать…
Вы слушаете, отец Фёдор?... Во-о-от… Человек я, вы знаете, несентиментальный. Я исследую, наблюдаю, а сочувствовать плохо умею. И участвовать в судьбах предпочитаю в случаях исключительных. Когда в этом есть смысл… И подумал я: «Стоит ли мне Андрейку отговаривать? Зачем ему мешать? Он и вправду всю жизнь плыл, как облако. Пусть и отправляется на небеса, там ему самое место…» Для порядка спросил: «А ты не передумаешь в последний момент?» А он мне: «Да я давно уже там, остались чистые формальности. Вот, к примеру, попрощаться с тобой. Сам не знаю, зачем мне это понадобилось… Но не хочу размышлять – устал. Ты не думай, я не для того, чтобы ты меня останавливал! Прощай.» Я пожал ему руку. И он, значит, удаляется по аллее… идёт вразвалку, голова так поматывается. И ни жалости у меня, ни желанья окликнуть. Даже самому странно…
Утомил я вас, отец Фёдор… С вашей точки зрения, я, наверно, «повапленный гроб» или что-нибудь в таком духе… Нет, я просто последовательный и очень спокойный созерцатель. А любовь… Слишком горячая любовь к ближним – препятствовала бы изучению жизни.
Позднее узнал: Андрейка спрыгнул с балкона. Головой вниз с шестнадцатого… Никаких записок не оставил, только выложил аккуратно на стол документы и деньги. Ну и квартиру прибрал напоследок.
Говорили, не знаю, правда или нет, - он ещё сжёг тетрадь. Вроде бы дневник он вёл много лет…