Подъехали к хутору.

- В этом году осветили улицу, живем как в городе. Жаль,  много хат пустует, снегом занесло под самую крышу.

Хата Марии Семеновны рубленная с тремя окнами в палисадник, крыша покрыта чаканом под корешок, добротные надворные постройки, огорожено подворье крашенным штакетником. Хатой можно назвать с большой натяжкой – это был дом, поставленный мужем в хрущевские годы – был достаток да пятеро детей подпирало.

- Заночуешь Дмитриевич , у меня, людских пересудов не боюсь. Самое большое через полчаса все хуторские будут в курсе.

И верно! Не успела еще Семеновна ознакомить его со своим жильем, как в комнату зашла Акулина Ивановна с вопросом:

- Ну, показывай своего примака, Мария.

- Дуська?

- Ну, а кто же, сейчас все хуторяне здесь будут.

Подошли еще несколько женщин, назвали себя. Дмитриевич попросил не беспокоиться, у него память на лица и фамилии профессиональная.

- Все, - с порога выпалила вошедшая Дуська – помер Федька на руках у Нюрки. Царство ему небесное. Заговорили разом, перекрестились на образа.

- Мария, оставайся с гостем, мы пойдем обряжать покойника.

Ушли. В комнатах стало тихо. Помолчали.

- Жаль. Хороший мужик был, работящий, безотказный. Покажу вам комнату-спальню.

Комната Михаилу понравилась – койка с горкой подушек, тумбочка с настольной лампой, стена завешена ковром.

Уселись в зале, поговорили о том о сем, о хуторе, его родоначальнике Ковале, которого его дочка Екатерина выкупила у помещика, и что об этом точнее расскажет Акулина Ивановна. Ей уже сто лет стукнуло, а память дай бог каждому.

Дмитриевич поинтересовался семьей покойного.

- Нюра, моя ровесница, росли вместе, вместе коров за сиськи таскали, в один год вышли замуж, наши дети росли вместе, в общем хуторяне мы – это как одна семья.

Нюркина мать с Ковалевым Василием Егоровичем поженились до войны, прижили троих детей, Нюрка средняя. Василий с войны не вернулся, пацаны погибли от взрыва мины, хотели посмотреть что там внутри. Екатерина воспитывала дочь в строгости. После семи классов – куда идти работать? – Только коров доить. Вернулся со службы в армии Петро Иванович Кузнецов, видный собой парень, весельчак-говорун, поет, играет на всех инструментах. Подружились с  Нюркой. Любовь у них случилась. Пристал он к ней в зятья – жить у родителей было негде, родили сыночка. Нюрка души не чает в муже, пылинки с него сдувает. Петро и на работе в приличном костюме, при галстуке. Водителем у директора – иначе нельзя. Нюрка же в резиновых сапогах, в сером халате, да с запахом молока и навоза. Приедет директор на дойку, а она к мужу стесняется подойти в таком наряде, да и он не рвался к ней, сторонился.

У Федора отец тоже погиб на войне, двое их осталось у матери – он  и  сестра, помоложе. Федя парень был стеснительный, робкий, не разговорчивый. До армии у него и девчонки не было. Отслужил. Через месяц женился на главной экономистке совхоза Валентине Богдановой. Чужачка она. По направлению, после окончания института прибыла. Дивчина бойкая, с юморком, как потом стало известно, грех у нее был дивичий и она верно рассчитала, Федя ей простит, если даже и  поймет что не первый.. Механик Ваня Кузнецов имел на Валентину серьезные намерения,  она побоялась, как бы он после первой брачной ночи ее с позором не спровадил. Федя покрыл ее грех. Зло механик затаил на него. Посадил его на самый старый трактор и Федя больше был в мастерской, чем в поле. Перемазанный приходил домой, где его ждала не жена, а холодная чужая женщина. Сам стирал свою одежду, готовил покушать.

Муж Нюркин, Петро, загулял с Валентиной и она настояла сойтись и жить вместе. Петро долго колебался, он любил Нюру, да и сынок подрастал. Решился. Как только Нюра уехала на вечернюю дойку, он приехал домой и начал в узел собирать свои вещи.

- Ты куда это намылился? – спросила теща, чувствуя неладное. Разговоры о его связи с Валентиной-экономисткой гуляли по хутору. Доходили они и до Нюры. И верила, и не верила.

- Ухожу к Валентине.

- Ты, зятек, в доме гвоздя не забил, ни копейки в семью не принес. Все это куплено на нищенскую зарплату жены и мою пенсию. Скидывай и пиджачок и проваливай, - угрожая скалкой, выпроводила его из хаты.

- Петро ушел к экономистке, - ошарашила мать, возвратившуюся с дойки дочку, -без глупостей, Нюра. Мы с тобой пережили горе пострашнее: похоронка на твоего отца, гибель моих сыночков. Пойди к пруду. Небойсь еще помнишь, как сидели мы со своим горем на глыбе у бабы Рады, смотрели на воду и на душе легчало.

 Екатерина Семеновна почти вытолкала Нюрку со двора, и та пошла к пруду. На душе было пакостно, ну чем она ему не угодила, конечно, Валька всегда разодетая, размалеванная. Ну откуда у нее, доярки, время краситься: поднимается ни свет, ни заря, и каждый вечер почти до темна,  а днем надо и  по дому работу сделать. Какое там носик пудрить, успеть бы лицо с мылом вымыть!

На валуне у бабы Рады (две огромные каменные глыбы, похожие на сгорбленных деда и бабу, возвышающихся из лесу) сидел Федька.

- Подвинься, - попросила Нюрка.- Страдаешь?

- Да нет. Может оно и к лучшему. Ломаю голову: сегодня переночую у сестренки, жить там негде, теснота. Определюсь. Пристану к кому-нибудь в зятья – пошутил он. – Свой дом я продал на снос, Валька надоумила.

Помолчали. Оба смотрели на пруд. Чистая гладь воды иногда нарушалась всплеском большого сазана, да щука гоняла молодь. Смеркалось.

- Вот что, Федя, пойдем к нам, места хватит.

- неудобно, что люди о тебе скажут.

- Поговорят, да и перестанут, хуже чем есть, нам с тобой уже не будет.

Екатерина Семеновна подбросила дров в горнушку, налила воды в ведерный чугун.

- Нюрка, неси одежонку переодеться, - и Федьке – раздевайся.

- Не удобно.

- В детстве я не раз тебя купала, мой голову, становись в тазик, теперь мойся сам.

Подошла Нюра, вытерла его вафельным полотенцем. Федору было  приятно: так помогала ему мыться только покойная матушка.

- Покорми парня, а я к Кайде смотаюсь, сын с невесткой приехали, поговорить надо.

- Что за дела у тебя с судьей?

- Та, уж есть.

Федю определили ночевать в летней кухне. Утром, пораньше, Екатерина Семеновна подняла