ЧАСТЬ 12.

Отсчет начала уборки урожая начинается с первой машины зерна, высыпанной на току. На отделении совхоза все готово к проведению уборки: подготовлены комбайны и прицепные жатки, Андрей Филиппович, моторист тока, подготовил свое хозяйство – погрузчики зерна и зерноочистительные машины; военная колонна автомашин для отгрузки зерна от комбайнов расположилась около детдомовского сада; грейдером выровняли профиля под зерно, накрыли соломой, залили водой и закатали тяжелыми катками.
Сегодня Вера Кузнецова проснулась рано, только начало сереть, в приподнятом настроении:. Еще бы! Она первый день выходит на любимую работу, которую Вера ждет каждый год с нетерпением – весовщиком по приему зерна от комбайнов. Эта должность досталась ей по наследству от матери. Утром, пораньше, мать забирает ее с собой на весовую, где Вера и досматривает сны на деревянном топчане. Вечером опять же засыпает на нем же. Домой они попадают только далеко за полночь. Третьеклассницей она уже подменяла мать, виртуозно считала на счетах, заполняла, красивым детским почерком, первичные документы на поступление зерна от комбайнов. Директор совхоза, увидев как она ловко управляется с удивлением спросил:
- Ты чья такая будешь, шустрая?
- Дядечка, не отвлекайте, сейчас отправлю автомашины, тогда и поговорим. Комбайны простаивают, – не отрываясь от работы, по-взрослому, копируя мать, попросила девчонка.
- Простите, Николай Александрович, за водой отлучилась, попейте холоднячка – объяснила подоспевшая мать.
Похоронив мать, Вера каждый год с середины лета до поздней осени, с утра до глубокой ночи за 45 рублей в месяц на весовой.
Сегодня комбайнеры ее муж Петро, Саня Коренев, Петро Костюков с молодым агрономом Нюсей Островерховой и учетчиком Сергеем Марковичем Семеруниным будут готовить поле озимой пшеницы для уборки урожая. Вера вышла во двор. Прохлада утра охватила ее красивую, как выточенную фигуру. Около сарая лежал топор. Чуть дальше, к забору, щипцы и ящик с гвоздями. Всё! Настроение испорчено. Вчера Петро ремонтировал забор и инструменты не убрал в сарай. Вера терпеть не может, если вещи не на своем месте.
- Вера! Где моя рабочая одежда? – крикнул Петро, высовываясь в дверях коридора.
- Я что , тебе нянька? Инструменты валяются, где попадя, рубашка в одном месте, носки в другом – Вера разозлилась, вбежала в дом, понаходила разбросанную одежду и Петро, даже не позавтракав улизнул из дому.
В калитку постучали. Во двор вошла пожилая цыганка.
- Здравствуй, молодая интересная! Кто же тебя так обидел? На душе у тебя радость перемешанная со злостью. Это плохо. Давай, милая, руку, я тебе погадаю и настроение поправлю.- говорила цыганка тихим, ласковым, располагающим голосом. Вера не верила ни в какие гадания, тем паче в цыганские, а тут вдруг протянула одну, а потом и другую руку. Руки у цыганки были сухие, теплые, точно такие как у ее матушки. Вера пацанкой прибегала домой с озябшими руками, Люба брала дочуркины ручонки в свои, от них исходило тепло и зашпоры уходили.
- О! Милая – продолжала гадалка – да, у тебя будет большая радость, встреча с родной кровью!
- Какая встреча? У меня, кроме дочки во всем белом свете нет роднее кровинушки.
- Верно тебе говорю. Мы с табором стоим за рекой, возле панского сада, приходи, поделишься своей радостью.
Зло ушло с души, ей стало легче. Вера достала из кармана три рубля.
- У меня больше нет, получка скоро – смущенно сказала Вера.
- Хватит и рубля – поблагодарила и ушла со двора…
… На току группа женщин удаляла солому с профиля, готовя его под зерно. Дружно работали все, только Валя Семерунняя не отходила от Марии Островерховой. Опершись на вилы, она ей что-то говорила, но Мария, не обращая внимания, продолжала метлой подметать профиль.
- Доканает Валентина Марию. Дал бы ты, управ, почетную грамоту Валентине Мария бы слова не сказала.
Подъехала на весовую первая машина с зерном из обкосов. Веерка взвесила, сделала записи, вскочила на подножку автомашины, взяла горсть зерна, попробовала на зуб.
- На профиль к бабам, – приказала водителю и крикнула Марии – Николаевна! Разверни зерно на просушку.
Мария подошла к высыпанной кучке золотистого с прозеленью зерна, набрала пригоршнь и вдохнула аромат уборки урожая. Валентина следом.
- Надо выручать Марию Николаевну. Григорьевна, подойди сюда – позвала Вера Валентину.
- Валечка, сходи принеси водички холодненькой, - попросила Вера, когда та вошла в помещение весовой.
- Не пойду!
- Вот те на!
- Марии Почетную грамоту, а Вальку за водой посылаешь. Не пойду.
Верка разозлилась.
- Я не Мария, сейчас я тебе такую грамоту выпишу, все село со смеху умрет!
Григорьевна схватила ведро, вылила остатки воды и заспешила к Балабиному колодцу. Она знала, что с Кузнецовой лучше не связываться, себе дороже будет.
В весовую вскочила запыхавшаяся Лариса Коренева сходу на одном дыхании выпалила:
- Вера, твой отец из Германии приехал.
Вера вместе с табуреткой резко повернулась и с раскрытым ртом уставилась не мигающим взглядом на нее, а та продолжала:
- Иду я, значить, по делам к вам домой, дядя Сема. Возле вашего двора стоит диковинная легковая автомашина, зеленая как первая весенняя травка. Что, думаю, за чудо такое, обхожу ее, подальше, стороной. Во дворе ваша жена беседует с каким-то мужчиной и девушкой. Скрипнула калитка, девушка обернулась, смотрю ты, Верка, стоишь, вся такая размалеванная. Ты чего, говорю, Верка, расфуфырилась, а она в ответ, я не Верка, я Катя. Голос вроде твой, но выговор не наш, не деревенский. Вот и все.
- Езжай, Вера, домой – сказал зав током Андрей Маркович, - гостюйте, сколько получится. Я подменю тебя. Зерно массово начнет поступать самое раньше через недельку.
Вера попыталась подняться со стула, но ноги не держали и если б не Лариса и дедушка Андрей, плюхнулась бы на пол.
Мы усадили ее на линейку и Семен Иванович повез Веру на встречу с родной кровью.
- Вот тебе и цыганка, вот она и родная кровь, – бурчала себе под нос Кузнецова.
- Ты чево? – спросил кучер.
- Утром, ни свет, ни заря, приперлась старая цыганка и нагадала, что кого-то встречу из своих кровных.
- Чудеса! Просто, наверное, угадала.
- Не скажи, дядя Сема. Она даже от 3-х рублей отказалась…
… Немцы в селе забеспокоились еще с ночи. Слышались крики, запускали и прогревали двигатели, а утром все пришло в движение. Большая группа немцев ушла в сторону райцентра по трассе, пять автомашин, крытых брезентом, направились степными дорогами. Здесь, в вершине Черемховой балки их и расстреляли наши летчики. В селе хорошо были слышны пулеметные трели, самолеты кругами ходили над балкой, ныряли за горизонт и вновь взмывали ввысь. Повалил черный дым, самолеты улетели, все стихло.
Утром, на другой день, возле курганчика собрались жители села. Кто с чем. Кто с мешком, кто с санчатами, кто на гужевом транспорте. За реку Дон были эвакуированы скот, лошади и техника. В селе осталось 20 голов старых и больных лошадей, которых и разобрали колхозники, и вот теперь эта клячоватая кавалерия выстроилась, запряженная в тряпчатую и веревочную упряжь возле курганчика. Отсюда вершина балки была как на ладони. Одна машина сгорела, дыма уже не было, но какая-то незнакомая холодно-вонючая гарь незримо вылезла из балки, по которой и близ лежащем поле, лежали трупы немецких солдат. Боязнь того, что там может есть живые, удерживала собравшихся.
- Подождем с полчасика, может, кто нарисуется, - предложил отец моего кучера Семена Ивановича, Иван Семенович.
Подъехал колхозный пчеловод Мыкола Трутень. Его гужевой выезд отличался от стоящих здесь упряжек. Справная лошадь, запряженная в крашенные сани с фигурными вырезами, ременной упряжью с металлическими бляшками на шлее, уздечкой с недоуздком, высокой дугой с колокольчиком, почему-то замотанным в черную тряпицу, вызывала у односельчан не зависть, а скорее ненависть и не к лошади, а к хозяину. Колхозному пчеловоду положена лошадь, с этим никто не спорит, но если б это был другой человек, а не Мыкола Трутень. Во время откачки меда, все дороги колхозников всегда ведут через пасику. Завидев подъезжающих колхозников, Великанов Николай давал команду жене:
-Баба, сып меду! Ховай воду.
Без воды меда много не съешь и поэтому у него было и другое прозвание «Ховай воду».
- Мои пчелы, не то что колхозные, вылетают из ульев на работу пораньше и носят побольше – хвалился Трутень. Видимо поэтому десяток его семей собирают больше меда, чем колхозные пятьдесят за сезон.
- Че стоите, мертвые они там все – и напрямик через поле пустил Великанов свою лошадь вскачь. На некотором расстоянии, с опаской, потянулся за ним следом гужевой транспорт и пешие колхозники.
- Кирей Павлович, да здесь уже кто-то побывал – удивился Иван Семенович. – ты смотри, даже следы пытался заволочить ветками. Он остановил лошадь, покопался в снегу, матюкнулся и буркнул себе под нос:
- Больше некому.
- Угу – подтвердил мысли Ивана Семеновича Кирей Павлович.
Подъехали к первой уцелевшей автомашине. Иван Семенович обратился к людям:
- С мертвых ничего не снимать. Они хоть и фашисты, но мертвые. Грех это. Покойников снесем в ямину и прикопаем.
- Опоздал, Ваня, тут уже согрешили. – сказал Кирей Павлович Ивану Семеновичу – осмотревший трупы, лежащие на краю поля – даже кисти рук потрубила какая-то сволочь.
И вдруг все с криком побежали по балке, бросив все с чем пришли и приехали. Обернувшись Иван Семенович увидел, как от стяги старой соломы идет человек с поднятыми руками. Полуголый, босиком шагал он по снегу. Левое плечо и грудь, замотанные чем-то белым, было красным от крови.
- Фашист – заорал Мыкола Трутень, схватил из саней топор и бросился на встречу идущему. Иван Семенович остановил его, схватился за топор, вырвал его из рук. На лезвии топора примерзли капли крови.
- Не смей, он безоружный и ранен, да и не тебе суд вершить.
- Отдай топор – гундосил Трутень.
- Не дам. Я его Насте Усачевой покажу. Не боись, людям не скажу, не хочу, брат, грех на свою душу, и ты, Кирюха, помалкивай.
Дед взял из саней положок, которым покрывал лошадь, закутал подошедшего немца и усадил его в свои санки.
- Я никому не сделаю вреда, – заговорил раненный на чистом русском языке.
- Да, уж куда тебе, Кирюша, выгрузите все из автомашины и честно поделите – и погнал свою полуживую лошадь в село.
В селе власти никакой. Председатель Совета Настя Усачева скрывалась на дальнем степном хуторе и слухи о случившемся еще туда не дошли. Уложив раненого в постель, попросил жену и соседку Любу осмотреть, перевязать рану и покормить немца.
- Зовут как вас, – осмелев спросила Люба.
- По вашему Федор.
К вечеру Иван Семенович привез Настю Усачеву, та переговорила с раненым, попросила хозяев дома, присмотреть за немцем до прихода наших. К вечеру Федору стало хуже, он терял сознание.
На другой день к обеду в дом Ивана Семеновича зашли военные.
- Дела его плохи, – сказал осмотревший его доктор – у меня своих один в один лежат. Не жилец он.- Молоденький младший лейтенант согласился. Доктор, оставив кое какие медикаменты, ушел следом за особистом.
Почти две недели Федор был в беспамятстве, потом пошел на поправку, сначала ходил по дому, через время стал выходить во двор, Люба ходила следом, боялась как бы не упал, а месяц спустя Федор пытался помочь в хозяйстве. До весны сумел подремонтировать не хитрые постройки во дворе Любы.
Так и прожил он в селе до середины мая и у него, как у каждого в селе появилось прозвище «Федька германец» На легковой автомашине приехали из города Миллерово два офицера особиста и увезли Федора. Больше о нем никто ничего не слышал. Прошаясь, он снял с шеи золотую цепочку с крестиком и передал Ивану Семеновичу:
- Подарок моей матушки. Родит Люба, передай для ребенка. Спасибо вам, люди добрые, что спасли мне жизнь. Я всегда буду бога молить и помнить о вас.
Люба родила девочку, назвали Верой. Дед Иван надел девочке на шею цепочку.
- От отца. Помалкивай, Люба, кто его знает, как жизнь повернется.
Люба хранила в тайне от всех, а на свадьбу надела цепочку Вере и тихонько сказала:
- Это подарок от отца...
… Подъехали. Кони, захрапев, пятились от незнакомой автомашины. Вера попыталась сойти с линейки, но ноги не слушались и она опустившись, села на подножку. К ней подскочила Катя, помогла подняться. Они обнялись и Вера заголосила по-бабски на весь Свинячий край.
- Родная моя сеструшечка, не думала я и не гадала о таком счастье. Посмотрела бы моя матушка, порадовалась бы моему счастью.
Подошел отец, обнял обеих, принялся уговаривать.
= Хай поплачут, это от радости,– сказала жена кучера – заходите к нам в дом – пригласила она.
- Спасибо, тетушка, мы пойдем в свой двор. Папа вон мой дом, подъезжайте, а мы с сестрой пройдемся по улице.
- Мне показали где вы живете, – ответил отец и уехал.
Взявшись за руки, они пошли по середине улицы.
- А как называется эта улица?
- У нас нет названий улиц, а прозывают ее люди Свинячий край.
- Почему? - удивилась Катя – здесь много этих животных?
- Да, нет!! Когда пройдет дождь, то здесь столько грязи – не пройти
не проехать.
- Соня, Соня – крикнул жене пожилой мужчина – смотри две Верки Любкиных по улице идут.
- Допился, черт старый, глюки в глазах – баба Соня выглянула за ворота – свят, свят, матерь божья, и правда, две.
- Баба Соня, не пугайтесь, это моя сестренка их Германии в гости приехала.
- Надо же! Как две капли воды. Так это Федя Германец к Семке подъезжал.
- У нас в селе, Катя, многих по уличному зовут, бывает по фамилии спроси, так и не признают. Меня, например, Немкой кличут. А вот и мой дом, вернее, хата.
Легковушка стояла во дворе и Федор Иванович беседовал с внучкой. Вера остановила Катю.
- Давай послушаем, не будем мешать. Люба у меня стоумовая, вся в бабушку.
- А вы кто будете? Не хорошо в чужой двор въезжать без разрешения хозяина – допытывалась пятилетняя дочка Кузнецовых Любочка.
- Я не чужой. Я папа твоей мамы, значит твой дедушка, приехал погостить у своей внученьки.
- Мама говорила, что мой дедушка далеко, у немцев. И еще она говорила, что приехать оттуда никак нельзя.
- Я все-таки приехал, к вам. Хоть и очень далеко.
- Ну и хорошо. Заходите в хату, я буду вас кормить. Теперь и у меня будет дедушка. У моей подружки Оли два деда, а у Лиды даже три. Ее бабушка отдала дедушку другой бабушке, тут рядом по соседству, через плетень, а себе выбрала другого и теперь его кличут Манькин зять. Лиде хорошо, на праздники ей сразу три подарка, так она один мне дарит.
Федор Иванович подал Любочке плитку шоколада.
- Спасибо, дедушка. Мама, хватит прятаться, я тебя давно вижу. Ко мне дедушка приехал.
- Познакомься, Любочка, это твоя родная тетя Катя.
- Ой, мам, какая она красивая.
- Боже мой, и у меня теперь есть такая прелестная племянница – обнимая Любочку, сказала Катя.
- Заходите в хату – пригласила Вера…
…. К вечеру вся семья оказалась в сборе. Петро вернулся с работы засветло. Молва, что к Вере Кузнецовой в гости приехал из Германии отец, разлетелась по селу и долетела до поля, быстрее чем сестры дошли до дома.
Солнце спряталось за каменистую гору, в конце улицы отозвалось стадо. Петро и Федор Иванович уселись за столик в беседке увитой виноградом, о чем-то оживленно беседовали. Говорил больше Петро, жестикулируя руками. Катя не отходила от Веры, которая справляла обыкновенную вечернюю работу, готовилась подоить корову. Тут крутился же под ногами кот Васька.
- Что-то долго Любки нету с птицей – забеспокоилась Вера и выглянула за ворота.
- Ага, гонит.
Во двор вошло крикливое стадо гусей и уток.
- Мам, ты не бойсь, утром птицу кормила, с речки не выгонишь.
- Батя твой забыл сарай закрыть, вот они и ухватили зернышко – съябедничала Вера.
- Я так и думала, ходи за ним нянькой – подражая матери, говорила помощница. Петро по доброму улыбаясь, любовался своей умницей.
Вера подоила корову, процедила молоко, разлила по трехлитровым банкам. Отделила коту Ваське положенную ему порцию, вынесла молоко в погреб (холодильника тогда у них не было) оставив одну банку на ужин. Племянница с тетушкой на большой сковороде жарили картошку. Катя помешивала, чтобы та не подгорела, племянница поддерживала огонь в печке-горнушке, установленной под навесом.
- Петя, пригласи дядю Сему и дедушку Андрея на ужин – попросила Вера. Ужинали в беседке. Посреди стола, на подставку поставили сковороду с жареной картошкой на сале. Вера положила целые не нарезанные огурцы, первые красные помидоры, нарезала сала, капусты бочковой, белый, как меткаль, с морковочкой. Вообщем было, что выпить, было и чем закусить.
Выпили. Закусили. Заговорили. Картошка с молоком понравилась гостям, Кате квашенная капуста. Ужин закончился, Вера убрала лишнюю посуду, оставив выпивку и чем закусить. Федор Иванович попросил:
- Расскажите, на сколько это можно, как вы выжили в войну и после войны. По селу я вижу раны до сих пор зализываете.
- Взглянув на село, сразу можно сказать, как живут в нем люди. – начал дедушка Андрей. – Был я в плену, в работниках у одной фрау. Село поменьше нашего. Дом к дому, как по шнуру стоят, все добротные, кирпичные, помещения для живности под стать им и по времени постройкам не меньше ста лет. Улица – тротуарчики для людей и вымощенная дорога. А у нас что? Хаты сплошь саманные, крытые камышом или соломой, во дворе катушки из палочек, обмазанные глиной. Вот мы и ремонтируем, да снова строим каждый год, а нет, что бы раз затратиться и построить, чтобы и внукам хватило на всю жизнь.
- Чем же тратиться, Филиппович, рады бы да нечем. – вмешался в разговор Семен Иванович. – В 1944 году пришел я с фронта. Без ноги. В войну трудились все, от мала до стариков и инвалидов, о зарплате никто и не спрашивал, дадут - хорошо, не дадут – на картошке проживем. Война! Мало того, что работали почти бесплатно, так еще и платили налоги с подсобного хозяйства. Семьи погибщих на фронте, инвалиды войны, тоже платившим налоги, но было какое-то послабление, а весной 1946 года обложили почти двойным налогом всех под одну гребенку, притом не стали дожидаться нового урожая, требовали немедленной уплаты. Не можешь – уведут корову за недоимки. У сирот отнимали последний кусок. А тут еще в этом году случился недород. Из колхоза вывезли все до последнего зернышка, налогами вычистили почти все, что выросло в огородах. Начался голод. Толпы нищих бродили по селам и хуторам. Обидно – хлеб в государстве был! Почти в каждом селе были склады с госзерном. В нашей церкви пшеницы засыпано под самые купола. Крыша прохудилась, почти половина зерна превратилась в навоз. С крестьянина драли в три шкуры. Мой Ванька, стервенец, что удумал. На уроке анатомии сказал, что скелет принадлежит колхознику. «Почему?» - удивилась учительница. «Шерсть сдал, шкуру сдал, мясо сдал, а кости мы намеряемся с Колькой Червяковым отнести заготовителю деду Володе, пообещал наделить нам по свистку.»
- С годами полегчало, – продолжал Семен Иванович – но все равно. Где взять денег, чтобы построить кирпичный дом? У меня зарплата 45 рублей, у Верки такая же, у Петра в сезон не плохо с заработком, зато зимой – копейки. Так и будем жить в мазанках.
- Возьмите кредит в банке лет на пять.
- Дорогой Федор Иванович, мы даже не знаем что это такое.
- Два раза я брал кредит в банке, сразу купил оборудование для мастерской. Легковая автомашина тоже в кредит.
- Полегчало, конечно, но только при Хрущеве не стало обязательного минимума трудодней, в совхозах регулярно начали платить зарплату, - продолжил разговор дедушка Андрей – мы не жалуемся на жизнь, наша она, куда ж от нее денешься. Механизаторы, кто помоложе, уже строят дома добротные, кирпичные, мотоциклы покупают, электричество в дома подвели, радиола почти в каждом доме – помолчав, Андрей Филиппович добавил – Война была, разруха!
Федор Иванович по- русски говорил чисто, и все же в голосе чувствовалось что-то чужое, не свойственное нам, русским. Тем паче, деревенским.
- В конце мая, когда я совсем выздоровел, меня увезли работники КГБ через город Миллерово и станцию Лихая доставили в город Сталинград. Я был во многих поверженных городах, но такое я увидел впервые. Это был не город, а сплошная груда камней, битого кирпича и бетона. Люди жили в подвалах и других приспособленных помещениях. Я был мало-мальски знаком с плотницким и столярным делом и меня назначили бригадиром, но не за какие-то заслуги – я владел русским языком, да и мои соплеменники относились ко мне с уважением.
Через года два мою команду перевели под Ленинград в областной центр Великие Луки, где мы тоже строили жильё. Жили впроголодь, как и коренные жители. Немцы не стеснялись просить у людей хоть корочку хлеба. Редко, но поделялись.
Однажды мимо нашего строительства проходили две молоденькие девушки, видимо, нездешние, с чемоданчиками и рюкзаками. Я поросил у одной из них кусочек хлеба. Она поставила чемодан, сняла с плеч рюкзачок, достала от туда завернутый в белую тряпочку кусочек хлеба и, со спичечный коробок, кусочек сала.
- Больше у меня нет – засмущалась девушка.
- Как зовут тебя, за кого мне бога молить?
- Квиткина я, Мотя. Агрономы мы с Ростовской области.
- Я был там в селе Песчаное, под Кашарами, знаете? – обрадовался я, как своему земляку.
- Мотя, хватит болтать, пошли, скоро вечер – сердито позвала подруга.
(Через много лет у уже тяжело больной Матрены Ивановны Пасиковой я спросил об этом. Она подумала и сказала, что не помнит, забывать стала, спроси у тони Чужиковой. Антонина Павловна Чужикова, житель поселка Красный колосс, подтвердила только что они были в этом городе (газета «Слава труду» № 139, 140, 142 «Агрономы» 2005, ноябрь)
Мой двоюродный брат был в германии большим начальником в Западном берлине, разыскал меня и вскорости я был дома. Со временем женился на прекрасной женщине, похожей на твою маму. Вера, поверь мне очень жаль, но брат посоветовал мне забыть о Любе. Время было такое. Это он помог нам встретиться.
У Катиной мамы было небольшое дело, плотницкая и слесарная мастерская и немного земли. Все что осталось от ее отца, погибшего еще во Франции, было в плачевном состоянии и стоило большого труда восстановить. Теперь это крепкое хозяйство, а ему нужен и добрый хозяин. Я прошу, Вера, переезжайте к нам, вы будете жить совсем другой жизнью, в других условиях. Жена умерла, мы остались вдвоем с Кэт, а я уже не молодой. Не отвечай сразу, подумай, поговори с Петей.
- Нет, папа, думать тут нечего. Не обижайся на меня, если не так что скажу. Такая уж я простая деревенская баба. Это моя деревня, моя улица и хоть она и Свинячий край, но он мой. Я выросла на этой улице и не могу представить жизни без этих улиц, людей, с которыми выросла, кто будет ухаживать за могилами наших родителей. Здесь все все знают обо мне, а я знаю о каждом от мала до велика. В радость и в горе мы вместе. Прости, папа, если я тебе сделала больно, такая у тебя уродилась.
- Все правильно. Это твоя родина и тебе не нужен чужой рай. Прейдет время и вы приезжайте к нам погостить, посмотрите как мы живем. Пока я жив, вы особой нужды не будете испытывать. Мы с Катей не богатые люди, но на черный день у нас кое-что припасено.
- А я хочу, что бы жили у нас и я бы тебе, тетушка Катя, сделала пуховую подушечку-думочку только из молоденьких гусочек.
- Почему только из молоденьких? – спросила Катя.
- У них пух мягенький, теплый и на такой подушечке снятся сладкие сны.
- Не может быть! – подзадоривала тетушка племянницу.
- Правда. Когда мне очень захочется чего-нибудь сладенького, а у мамы денежек осталось только на хлеб и до получки еще далеко, мама на ночь ложит мою подушечку и говорит: «Засыпай, будут те сладости», и мне целую ночь снятся только сладкие сны. На столе полная чашка шоколадных конфет в красивых фантиках и я с подружками берем по одной штучке. Откусываем по чуть-чуть, чтобы на дольше хватило. Проснусь и целый день так радостно и сладко во рту. Вот такая она у меня сладенькая подушечка-думочка.
Утром, проснувшись, Люба увидела возле своей кровати на табуретке алюминевую чашку полную конфет в красивой упаковке, а в чуть приоткрытую дверь за племянницей наблюдала тетушка…
На второй день, в воскресенье, решили отметить встречу. Иначе Вера не могла поступить, гости все равно пришли бы. На току делать пока нечего. Зерно будет поступать не раньше, чем через неделю. Обкошенные поля надо еще уложить в валки, дать созреть пшенице, а уже потом перемолотить и Кузнецовы могут спокойно погостить с отцом.
Помочь накрыть стол в саду, вызвалась Лариса Коренева и жена Семена Ивановича. Директор совхоза выписал отличного мяса свинины. Механик Огородников от своих друзей из хутора Ильичи привез валушка на шашлыки. Собрались к праздничному столу родные (Петра), друзья и соседи. Приехал сын Семена Ивановича Ванюшка, работающий механиком в Боковском аэропорту с женой Марией на сносях и дочкой Любой.
- Я очень рад, что моя Верочка встретилась со своим отцом и у нее есть родная сестричка Катя, а у моей дочки – настоящий дедушка и тетушка – высказался Петро.
- За встречу, - добавил Федор Иванович – я хочу поблагодарить жителей села, помянуть добрым словом вашего отца, Семен Иванович, матушку и Любочку. Что они помогли мне выжить, не затаили зло, отнеслись ко мне по- людски.
Вера выпила полстакана водки, крякнула по мужски, закусила. Катя широко раскрытыми глазами наблюдала за сестрой. У нее не укладывалось в голове, как можно три раза подряд, почти без перерыва (откуда же знала Катя, что между первыми тремя тостами пуля не должна пролететь) выпить по полстакана водки и не измениться в лице.
- Теперь песня! – предложила Вера.- Лариса заводи свою.
У Кореневых была любимая песня, пели они дуэтом и никто не рисковал им подпевать, боясь испортить эту красоту. Пели везде, где бы их не попросили: на собрании, в клубе, на гулянках.
Цвите терен цвитэ рясно
Тай цвит облитае.
Запела Лариса. Гости повернулись к поющим, сидевшим в конце стола, перестали стучать вилками. Семен Иванович цыкнул на свою жену, перешептывающуюся с Олей Огородниковой.
Хто с любовью ны знаеться
Той горя не знае.
Подхватил песню Саша Коренев. Это была наша деревенская песня – уже не украинская, но еще и не русская – хохлацкая.
И вдруг, к припеву во втором куплете присоединился чистый хрустальный, как родниковая вода в Черемховой балке, голос Кати. Лариса, а за ней и Саша, подошли к ней и запели втроем. Начинала Лариса, а потом, неожиданно в ее голос влился детский голосок Любочки. Песня звенела, плавно лилась, заполняя все уголки сада и через открытые ворота выпорхнула на улицу Свинячего края.
Чарующие звуки песни стали собирать около хаты Кузнецовых прохожих.
- Повезло Ларисе с мужем.
- Зато Сане беда со своей любовью.
- У Петра с Веркой ото любовь, так любовь! По улице ходят пол ручку, остановятся Петро поцелует Веру и идут своей дорогой. Как в кино! – Татьяна Даниловна Семенова завистливо вздохнула.
- Не то, что у вас было с Мыколою, ребеночка нагуляли, а его и след простыл.
- Не твоё дело – огрызнулась Татьяна на упрек своей сестры Елизаветы.
- Хватит вам собачится – приструнила сестер высокая, чернявая, чем-то похожая на цыганку Мария Федотьевна Кравцова. (Мать-героиня, воспитавшая 11 детей.(Беседина))
Подошли к собравшимся Вера и Катя с угощением.
- Ой, бабы, гля, ну и в прям вылитая Веерка, в глазах двоится. – удивилась Татьяна Даниловна, выпила стаканчик и тут же пустилась в пляс под музыку двухрядки Семена Ивановича. Закончив угощение сестры со всеми отбивали танец Гопак. Пыль столбом!
Стихла музыка и сразу высоким грудным голосом запела Мария Федотьевна:
- Туман яром, туман долыною
Разноголосый хор подхватил:
- За туманом ничего не выдно.
Подъехал на бедарке Василий Федотьевич Беседин, Вера угостила его стаканчиком водочки, выпил, что-то пошептал Вере на ухо. И улучив момент перехватил инициативу у своей сестры Марии:
- Тай спустила золоте видерце
- Глубокий, видимо, колодец был – вставил Кныш. Василий продолжал:
- А кто ж тое видерце достане,
Той зо мною на Рушницу станэ.
Завершили песню брат с сестрой, потом спели еще несколько песен: про Галю, которая несла воду; про посаженные огурцы, которые посадила девушка и поливала горючими слезами; про чаечку, которая вьется над морем и ей негде бедняжке сесть.
- Пора и честь знать. Спасибо, Вера и Катя, за угощение. – подвела итог Мария Федотьевна и в пояс поклонилась хозяйкам и селяне начали расходиться.
- Пап, - обратилась Вера к отцу, который из-за ворот наблюдал за этим действом, - разве я смогу жить без этих людей?
В селе об этой встрече было много разговоров, они обрастали (по доброму) подробностями и выдумками. На одном из дойных гуртов мне рассказывали. Что Катя сама раздавала диковинные подарки, привезенные специально для этого случая из германии.
- И что ж тебе подарила Катя – спросил я одну доярку.
- Не досталось, поздно подошла. Разве всем хватит подарков из неметчины, там собралось около Веркиного двора человек сто.
- Сто, не сто, а человек тридцать было – прогундосил Кныш.
Односельчане по доброму завидовали Веркиному счастью и радовались вместе с ней. Такие уж они деревенские жители – хохлы бывшей дикой степи.
Через неделю, время поджимало, гости засобирались на Родину. Всей семьей они побывали в гостях у Семена Ивановича, Федор Иванович показал Кате койку, на которой он лежал в беспамятстве; на подворье Любы, от которого остались небольшие холмики размытых дождем саманных стен хаты и сарая; и ухоженный Верой огород под картошкой; у хозяйки села Анастасии Никоноровны Усачевой, с которой Федор Иванович долго говорили с глазу на глаз; в поле любовались созревающими хлебами и скотом, бродившим по Пятаковской и Яблоновским балкам.
- Какой простор, какой гигантский труд заложен во все это! – восхищался Федор Иванович.
На прощанье он подарил дочке колечко с дорогим камнем, внучке Любочке золотую цепочку с медальоном, зятю швейцарские часы, не обошел вниманием и Семена Ивановича и его супругу.
- Мне жаль, что не довелось встретиться с твоими родителями, Семен Иванович, с дядей Ваней и тетушкой Марфой. Как у вас говорят: царство им небесное и земля пухом. Приезжайте к нам в гости, с финансами мы поможем.
Расцеловались по-русски. Тронулись. Осталась только, оседающие клубы пыли от скрывшейся за поворотом легковушки. Вера заплакала, по-бабски, в голос.
- Не увижу я его больше – причитала она, так оно и вышло. В Германии Вере с Петром пришлось побывать совсем не в гости, а со своей бедой. Но это уже другая история.

Кашары
Ноябрь 2005 г.
Февраль 2008 г.
И. Квиткин.

P.S.

Прошло много лет. На Фомин понедельник на кладбище села Песчаное яблоку негде упасть – сходятся жители села и близлежащих хуторов. Приезжают навестить могилы родственников и горожане, но с каждым годом все реже и реже – дорога не всем по карману. Кучкуются группами возле могил, дети с кульками мотаются от могилы к могиле, подбирая конфеты, все что ложат на надгробья. Кныш, улыбчивый, безобидный любитель выпить со своими дружками подходят то к одной, то к другой группе родственников.
- Царство небесное вашим родителям, земля им пухом – говорит Кныш. Он никогда не крестится, в Бога не верит, но побаивается, а вдруг он есть. Им наливают по стопочке, дают закусить и к концу дня они отдыхают в лесополосе.
Вера Федоровна Кузнецова (Немка) расположилась, протянув ноги, на стареньком положке. На чистой, цветной клеенке выложены съестные припасы и спиртное. Это уже не та бедовая Верка. Она похоронила невестку, жену сына Володи и уже пять лет она воспитывает внучку Леночку, вылитая баба Вера, отличница шестиклассница и Ваню, пятилетнего шустрого пацана. Невестка после родов померла от заражения крови. Несмотря на годы немка не располнела, время и горе покрасили ее волосы в белый меткалевый цвет. Глаза остались такие, голубые веселые с хитрецой и задором.
Ванюшка, набрав в карманы конфет, подражая бабушке Вере, подходит к группе людей и предлагает помянуть прабабушку Любу, дедушку Петра и раздает каждому по конфетке, а ему насыпают полный кулек сладостей. Леночка стыдит его, а бабушка души не чает во внуке, защищает его.
- Здесь нет ничего постыдного. Чистая и ангельская душа. Людям приятно. Пусть бегает.
Рядом с Веркой сидит сын Семена Ивановича Иван. Он овдовел два года назад и живет в соседнем хуторе с хорошей женщиной. У него нет передних зубов, никак не соберется к зубникам.
Подбежал Ванюшка.
- Смотрите, что мне подарили – и достает горсть мелочи. – На тебе дедушка Ваня, зубы вставишь. Все буквально легли со смеху.
- Дочка Люба уехала с мужем в германию. Кате совсем плохо. Муж Любы, сын Ларисы, а мой сын Володя взял в жены Ларисину дочку, так что мы двойные сваты. Грех это, говорили старые люди, так или не так, но невестки нет в живых. Ты заходи ко мне, нам есть о чем поговорить, вспомнить молодые годы.
- Жизнь стала сложная – продолжила Вера Федоровна. – Удивительные мы люди, русские: одна власть строит, приходит другая рушит, снова меняется власть и опять погром. В Германии своими глазами видела, постройкам лет по двести. Все что сделано трудом берегут, как зеницу ока. Что-то здесь не так, топчим в грязь свои корни, а зря! Помянем, управ, усопших. Лежат здесь почти все твои рабочие фермы. Прейдет наше время, встретимся с ними в 9-й бригаде загробного царства.
Выпили. Помолчали.
- Возьми луковицу, запах спиртного перешибает. Видишь, какая она красивая с виду. – Я взял луковицу, разрезал – внутри оказалась порченой.
- Говорила же я Любе, не обрезай корни близко к телу, не послушалась и вот результат.