ЧАСТЬ 11.

ПОСВЯЩАЕТСЯ
ВЕТЕРАНУ ВОЙНЫ И ТРУДА
НИКОЛАЮ АЛЕКСАНДРОВИЧУ КАНЦУРОВУ.

Позвонила Бехтерова Лидия (Валентина) Константиновна, моя хорошая знакомая по работе в селе Каменка, где я был управляющим фермой совхоза имени Подтелкова, а она работала тогда дояркой. Лида на лечении в районной больнице, она-то и сообщила мне о болезни Николая Александровича Канцурова. На другой день я был у него в палате. Лежит под капельницей. Лицо бледноватое, а глаза такие же, как всегда, - чуть прищуренные, хитровато улыбчивые, притягивающие собеседника. Шутливо представился:
- Управляющий фермой № 7 совхоза имени Подтелкова!..
Николай Александрович улыбнулся, видимо, вспоминая, как нас, молодых специалистов и управляющих, учил уму-разум:. В то время совхоз имени Подтелкова был настоящей кузницей руководящих кадров в районе. Школу Канцурова прошли Бурлаков Иван Петрович, Теплов Игнат Ефимович, Кравченко Василий Иванович, Молочков Николай Петрович, Сущенко Геннадий Иванович, Корсун Иван Семенович, Сущенко Иван Григорьевич и многие другие известные руководители и специалисты. Через годы своей работы мы пронесли добрые воспоминания об этом человеке, сыгравшем большую роль в нашем профессиональном и нравственном становлении.
Николаю Александровичу трудновато говорить, и все же он расспросил меня о житье-бытье, о семье, передал привет моей жене, работавшей в то время агрономом фермы №3 в хуторе Будановка. А мне вспомнились события из жизни каменцев той, теперь уже далекой поры. Как говорят, дела давно минувших дней. Но в чем-то поучительные и в наше, совсем иное время.

Наряды на работу выданы всем рабочим, контора отделения опустела, остался один бухгалтер – это его время. Он положил передо мной внушительную стопку нарядов за вчерашний день. Я должен внимательно проверить их, поставить резолюцию на уголке «Бух. Оплатить». Только после этого он примет их к оплате, и на следующий день рабочие уже смогут узнать, сколько им начислено. Такой порядок установил главный экономист совхоза, и не бай Бог его нарушить – ни мне, ни бухгалтеру не поздоровится, даже можем пострадать материально. Время для этого выбрано неудачно – начало рабочего дня, мне срочно надо быть там, на месте работы, поэтому старался от нарядов отделаться поскорей, подписываю не глядя. Специалисты отделения – люди опытные, серьезные, не подсунут мне какую-нибудь туфту, я им верю, да и бухгалтер, в случае чего, вернет назад на доработку.
Подвинув наряды к бухгалтеру, я уже собирался уходить, как в контору вошла Лариса Коренева, поздоровалась и приветливо улыбнулась мне (удивительное дело – за три года первый раз:
- Поговорить надо.
- Здесь?
- Нет, приезжайте, пожалуйста, ко мне домой, - мило улыбаясь, попросила Лариса.
- Часам к десяти тебя устроит?
Она кивнула головой, я вышел из конторы, так и не ответив ей на ее обворожительную улыбку.
Всю дорогу, пока ехали к месту работы, я ломал себе голову, что такое могло случиться – вдруг резко она изменила отношение ко мне, даже заулыбалась.
- Лариса ничего не делает просто так. Стерва, она и есть стерва, - сделал вывод кучер Семен Иванович.
- Кто ее наградил таким прозвищем?
- А кто его знает. Вон их сколько дворов в песчаном, по-уличному клички у всех. Кто теперь дознается?
Вот нас по-уличному Горболясами прозывают. Почему так? А Бог его знает! Ванюшка мой прилепил прозвище учителю истории, тот его теперь и носит. На уроке отпустил Ивану затрещину, притом заслуженно, а он назвал его Бурбоном, прицепилось – не отклеишь, теперь и дети и внуки будут Бурбоны.
- У меня есть прозвище? – поинтересовался я.
- А как же, как у любого начальника.
- Какое?
- Всему свое время, - ответил кучер, видимо, не желая мне портить настроение перед встречей с Ларисой Кореневой.
- Едем к Кореневым, - попросил я Семена Ивановича, когда все было улажено с рабочими, и работа пошла полным ходом.
«Если б, если б, - вертелось у меня в голове.- Если бы жизнь не была такая упорная штука... У нее нет обратного пути, а жаль! Можно бы было поступить по-другому».
Если бы в тот вечер, когда я с механиком помогал Сане разбить поле на загонки, не заклинил двигатель и Саня не пригласил нас отвечерять у него дома с бутылочкой завалявшейся у него казенки...
Если бы я послушался Григория Ивановича Огородникова, когда в летней кухне Лариса помогала Сане мыться, и не полюбопытствовал, кто спрятался за открытой дверью коридора и не обнаружил там перепуганного на смерть Николая Николаевича. Если бы резко не закрыл дверь, посадив на лоб ему огромный синяк, с которым он не расставался долгое время, - жизнь, пожалуй, пошла бы совсем по другому руслу.
С того вечера Лариса в открытую затаила на меня злобу, а через время одна за другой полетели на меня анонимки во все инстанции. Частые проверки отрывали от работы, и хотя в большинстве из них факты не подтверждались, на душе было муторно. Я чувствовал, что кто-то следит за каждым моим шагом, выискивая промахи, дышит мне в затылок.
В своем кругу мы часто гадали, кто это может быть. Все сходилось на Николае Николаевиче, но доказать было невозможно – почерк был не его. Директор совхоза Канцуров Николай Александрович все же спросил Великанова, не его ли это работа.
- Что не так – на партсобрании выскажу, как коммунист коммунисту, - обиделся Николай Николаевич.
Что правда, то правда: не было ни одного партсобрания, где бы он не прошелся на мой счет.
Последний раз я видел Саню Коренева живым в ночь на 24 февраля. В праздничные дни, особенно в ночное время, приходилось дежурить на фермах. Всякое может быть, выпьют ребята и оставят скот без присмотра – жди беды. Около часа ночи подъехал Семен Иванович .
Мороз выжимал слезы, перехватывал дыханье. Снег тягуче скрипел под полозьями. Кучер недовольно бубнил себе под нос что-то про собаку и погоду.
В верхнем коровнике красноватый свет фонаря «летучая мышь» маячил по окнам. Захожу в коровник. Пахнуло силосом, навозом и молоком. Саня заканчивал очистку стоил от навоза. Беру тяпку и помогаю. Закончили. Он берет мою тяпку, стучит одной об другою, сбивая с них остатки навоза, ставит их в угол тамбура, плотно закрывает двери коровника, и мы идем в дежурку. Саня поставил фонарь на столик, заглянул в печку4, почистил кочережкой поддувало, засыпал угля, веником с плиты смел остатки, прикрыл трубу и примостился на стульчик. Я невольно любовался его работой - все он делал не спеша, четко и аккуратно. Порядок у себя во дворе и около, в квартире был на нем. Он не мог пройти мимо, если вещь была не на своем месте.
Он заговорил медленно и приглушенно, стараясь выговориться:
- Сердце кровью обливается. Днем на людях – забываюсь, а когда остаюсь один на один с собой... - И после молчания продолжил. – Вся моя беда в том, что я ее люблю. Дети уже большие понимают. Спросят, как объяснить? Что сказать? Я никому не жаловался, но сегодня надо выговориться, может, легче станет. Любит Лариса его, кобеля вонючего, а для него это забава, поманит другая, и он убежит, не жалея. Я здесь, они там – каково мне? Застукать, обругать, побить – значит, не жить. А как жить с кровоточащей раной в сердце?
Лариса мать моих детей. Тут претензий нет. Дети накормлены, ухожены, да и мне отдает все, кроме сердца. Все!.. Приду со смены, выскажу ей все и уйду на хутор к матери. Дети пусть решают сами, с кем им жить. Так что готовь мне замену, управ...
Замену пришлось готовить. Но ушел он не к матери, а из жизни. Успел ли он сказать Ларисе, знает только одна она. После смены, часов в пять, пришел он домой, помылся, надел чистое белье, лег на диван – и все. Как записано свидетельстве о смерти – острая сердечная недостаточность.
На похоронах матушка Сани первой бросила горсть земли в могилу, повернулась к Ларисе, тихо, чтобы не услышали дети, сказала:
- Это ты его сюда уложила, - и ушла к себе на хутор, собрала хуторян, устроила поминки на первый и сороковой день. Мне по-человечески было жаль Ларису, ей было хуже чем другим: горе да еще чувство вины душили ее.
Около десяти часов мы подъехали к дому покойного Сани Коренева. Запустение чувствовалось во всем: оторванные две штакетины валялись около забора, заросшего бурьяном, на воротах и калитке, на месте6 облезлой краски, появилась ржавчина, краска на окнах кухни и дома выгорела, тягуче скрипела калитка. Там, где вбиты в землю колья для проволоки, собака натянула цепком кучи мусора. Давно не метенный двор выглядел запушенным. Увидев меня, постороннего, собака недовольно зарычала. Лариса сидела на давно не мытых ступеньках, цыкнула на собаку, та недовольно заурчала: мол, как знаешь, хозяйка...
Лариса пригласила меня сесть рядом. От нее исходила какая-то тревога. На мой немой вопрос прошептала отводя глаза:
- Ты уже знаешь, что Николай Николаевич бросил меня?
- Послушай, Лариса, ты думаешь, у меня нет других дел, кроме, как собирать сплетни? – неприветливо ответил я.
Саня был моим хорошим товарищем, мы не дружили, как дружил он с Петром Кузнецовым, но с уважением относились друг к другу.
- Верка Кузнецова его переманила – продолжала Коренева.
Вот это новость! Но что-то здесь не так, не может быть, чтобы такая честолюбивая женщина сблизилась с Николаем Николаевичем, пользовавшимся дурной славой неразборчивого потаскуна, готового волочиться за каждой юбкой.
- Она, конечно, моложе и пофигуристей, - чтобы досадить и сделать больно Ларисе, сказал я.
Но она и глазом не повела, видимо, цель у нее ко мне была другая, а про Верку она это так, для разговора, пришло мне на ум. И я не ошибся.
- Все анонимки за последние три года сочинил Великанов.
- Ты что, меня за дурака держишь? Почти все их я держал в руках, почерком Николая Николаевича там и не пахнет.
Лариса достала из-за пазухи аккуратно сложенные несколько тетрадных листком и подала мне. Я узнал его почерк – ровный, красивый, а заглавные буквы - с диковинными завитушками. Перелистав уже знакомые мне по содержанию письма, я увидел незнакомое.
- Это что-то новенькое!
- Последнее. Я переписывала и отправляла. Николай Николаевич хотел задушить тебя моими руками.
- Ну, и стерва ж ты, Лариса. Теперь ты решила задушить его моими руками. – сказал я.
Вернув ей писанину, кроме последней, двинулся к выходу.
- Чокнутый, - пригвоздила меня вслед Лариса.
Ну вот, это и есть мое прозвище. Кто же его мне прилепил? Точно, Кузнецова! Вот чертовка...
... Года три назад, впервые при моей работе, кукуруза вымахала выше человеческого роста, зайдешь в массив – заблудиться можно. Старенькие силосные комбайны с трудом пережевывали зеленую массу, рвались, не выдерживали транспортеры, задыхались моторы тракторов, двигаясь на самой малой, пониженной скорости. Все силосные траншеи были забиты доверху, и еще осталась часть не убранного поля.
В Черемховой балке, там где кончалась равнина и начинался глубокий овраг, края которого обвалились и заросли травой, решили устроить траншею, да не рассчитали по длине, и силосная яма оказалась забитой не доверху. Силосную траншею набивают зеленой массой метра на полтора над уровнем земли, накрывают слоем соломы и земли, чтобы не попадал воздух и шло силосование, а не гниение. А тут закрывать землей нельзя. Как быть?
Поставим скирду соломы, решил я. Меня не поддержали не только специалисты отделения, но и рабочие. Все дружно доказывали, что силос не получится, зеленая масса сгниет, превратится в навоз. Я настоял на своем.
- Чокнутый ты управ, своими девяноста рублями в месяц за пятилетку не расплатишься. – высказалась Кузнецова Вера, беря наряд на раскладку соломы на скирде.
На траншею поставили скирду соломы. И сразу по селе поползли разговоры. Сначала обсуждали что из этого получится. Договорились до того, что меня снимают с должности и отдают под суд. Уже обсуждались возможные кандидатуры на место управляющего, потом волна этих сплетен начала затихать. Но постепенно, как молодая весенняя сорная трава из-под полегшей, полусгнившей старики, начала пробиваться другая страшилка – из-под скирды чувствуется гнилостный запах. Слухи дошли до директора, и мы с ним побывали в Черемховой балке. Ничего подобного: воздух чистый, свежий, пахнет соломой и ароматом отживших свое трав.
- Получится – премирую, сгниет – одна треть зарплаты за причиненный ущерб обеспечена, - прямо сказал Николай Александрович.- Я сам уже подумывал попробовать без закрытия землей, затраты больше, одно, а сколько тяжелого людского труда приходится тратить.
На душе у меня полегчало, умеет директор ненавязчиво, как бы невзначай, успокоить. Но на чужой роток не накинешь платок. Слухи продолжали расходиться по селу один нелепее другого: вонь, мол, слышно уже на улице Петроград, а по балке в речку Грушовую стекает бурая жижа. Остановить эти разговоры было невозможно, они, как талая вода, которая сочится, пока не растает весь снег.


Перед Октябрьскими праздниками прибыла областная комиссия во главе с Овчаровым Семеном Тарасовичем – главным зоотехником. Его сопровождала заведующая Миллеровской лабораторией по качеству кормов, полная приятная женщина. Она постоянно возмущалась:
- У меня девочки в отпусках, лаборатория работой завалена, а вы меня сюда тащите силком, проверять анонимки. Надо принять закон – не проверять письма без подписи, а подписал, не подтвердилось – оплати затраты на проверку.

Стогометом разорвали скирду пополам, сняли верхний слой заплесневелой кукурузы, и оттуда поплыл резкий, приятный запах моченых яблок. Овчаров не удержался, взял вилы у рабочего, разобрал место, затем руками покопался в парующей массе, достал кочан кукурузы, пожевал зернышко:
- Во закуска!
- Федя, - обратился директор к своему водителю.
Тот без слов достал из багажника бутылку водки, ловко распечатал и подал стакан Семену Тарасовичу. Овчаров передал стакан женщине, налил полстакана, та разом, одним глотком выпила содержимое, закусила кукурузным зернышком (потом я узнал, что она выпивает по полстакана и только один раз. Вот так закончилась силосная драма, а премия... что премия. Главное, на душе полегчало, и недоброжелатели притихли до следующего моего промаха в работе...
-... Остерегись! – вывел меня из задумчивости Семен Иванович. Я услышал шелест цепка по натянутой проволоке, резко обернулся – прямо на меня мчался кобель. Прыгнув, он едва коснулся передними лапами моей груди, его раскрытая пасть оказалась на уровне с моим лицом. Спружинила проволока и цепком отбросила кобеля назад, он прыгнул снова, но я уже был недосягаем для него. Страха не было, а может, я еще не осознал случившегося. Я сел на линейку, Семен Иванович посмотрел на меня, перебросил вожжи в правую руку, левой обхватил меня и прижал к себе, пустив лошадей вскачь. Я почувствовал, как что-то холодное сдавило мою грудь, мешало дышать...
Очнулся оттого, что Надя Кузнецова, санитарка больницы, брызнула мне в лицо холодной водой, а кучер продолжал прижимать меня рукой.
- Ну и славно, а то совсе6м раскис. Я помогу, пойдемте потихоньку. Любовь Ивановна давление измерит, таблеточку даст.
Надя Кузнецова пятнадцатилетней девчонкой, еще до войны, начала работать санитаркой в фельдшерско-акушерском пункте в песчаном, постепенно стала просто незаменимой помощницей: промывала и перевязывала раны, делала уколы и была просто добрая душа.
Давление оказалось почти в норме. Любовь Ивановна дала мне таблетку валерьянки и посоветовала часика два-три полежать. Я пообещал.
- В контору, - попросил я кучера. Семен Иванович недовольно бурчал себе под нос, я его не воспринимал, мои мысли были о Верке Кузнецовой. Что-то тут не так, что она за фокусы творит? Однако ничего путного не приходило на ум.
Возле конторы стоял гужевой выездной транспорт совхоза и, как всегда, столбом сидел на линейке Василий Иванович Комар. Он никогда не оставлял лошадей, пока начальство занимается своими делами. Еще до войны двенадцатилетним пареньком он с отцом работал в центральной конюшне. В то время все специалисты были обеспечены гужевым выездным транспортом. После войны стал кучерить, за ним закрепили пару лошадей, новенькую, только с привоза линейку, и он стал «катать» по совхозу главного агронома. В сезон ход был большой, и за ними закрепляли еще одну пару лошадей, а Василий Иванович не чувствовал усталости, ему нравилась эта работа, другой он и не мыслил для себя.
Со временем директор пересел на легковушку, а через год главный агроном и главный зоотехник, и под конец осталась одна пара лошадей, да и их бы сократили, если б не главный экономист Петр Васильевич, большой любитель лошадей. Он закладывал в производственно-финансовом плане одну пару выездных лошадей с зарплатой кучера в 75 рублей. Работы хватало. В основном он обслуживал центральную бухгалтерию и главного экономиста, иногда можно было видеть и директора, разъезжающего с Василием Ивановичем по совхозу.
- Петр приехал, с анонимкой, ответив на приветствие, сообщил Комар.- Сема, говорят, ты классным сварщиком заделался, и солнышку помогаешь. Руки не обжаришь?
- Ну, Слава Богу, клюнул, теперь не соскочит, - буркнул Семен Иванович.
- Не понял.
- Да карась клюнул, на хитрого карася есть крючок с зазубнем, - объяснил он Василию Ивановичу, и мы пошли в контору.
Меня остановила пожилая школьная учительница.
- Извините меня, - пытался я уйти от разговора с неотвязчиво словоохотливой посетительницей, - ждет меня Петр Васильевич.
- Подождет. Балабины снова забили калитку на проходе между огородами. Где же нам брать воду? – Нина Петровна пустилась в подробности, теперь меня мог спасти только случай, уйти от нее невозможно, говорить она может долго и безостановочно, не слушая собеседника. Из конторы вышел главный экономист, бесцеремонно отстранил с порога жалобщицу (он не один раз был у нее в руках) и обратился ко мне:
- Анонимка у бухгалтера, мне некогда, спешу на третье отделение к Корсуну.
- Вы районный депутат, - прилепилась Нина Петровна к нему, но он продолжал идти, не обращая внимания на нее.
В коридоре одна дверь ведет в помещение конторы, другая – в библиотеку, в которой что-то загремело. Я открыл дверь в библиотеку – в углу лежал Николай Николаевич, а опершись о притолоку мой кучер.
- Говорил ему: не лезь менять электролампочку – током ударит, не послушал. Электрика надо приглашать, каждый должен делать свое дело и не совать в чужое.
- Пошел ты, огурчик малосольный.
- Ну-ну, поднимайся сам, в другой раз можно ребрышки сломать.
В конторе за столом сидели бухгалтер Василий Филиппович и учетчик Миша Бычков.
- Это работа Николая Николаевича, - сказал бухгалтер и положил передо мной анонимку. Я вынул из кармана прихваченную у Ларисы писанину и положил рядом.
- Кто же переписывал? – поинтересовался Василий Филиппович.
- Лариса.
- Вот стерва!
- Я так и сказал ей.
- А она?
- Кобеля с цепи спустила, - ответил за меня Семен Иванович.
Бухгалтер достал из сейфа два наряда, подписанных мною к оплате, и положил рядом с анонимками.
- Вот это да! Чья работа?- удивился я .
Василий Филиппович отвел глаза, Миша закашлялся, криво, с хитрецой улыбнулся Семен Иванович.
- Понятно, коллективная, но тут не хватает инициатора: кто четвертый? Верка?
- Ну что теперь гадать? Дело сделано, - за всех ответил кучер.
- Не обижайся на нас, надо же было уличить этого писаку. Мы догадывались – его работа, дело не в почерке, уж больно грамотно изложено, все точки и запятые на месте. Мишка выписал два наряда на Семена Ивановича и указал работу: в одном – «приварить кобыле хвост», а в другом – «перекачка солнца с востока на запад вручную». Ну и подсунули тебе в пачку с другими нарядами, ты, как всегда. Не глядя подписал их. Дальше дело техники: начислили зарплату, встроили их в сшив с нарядами, даже номера присвоили, приоткрыли двери конторы и библиотеки, положили на стол раскрытый сшив и начали обсуждать невнимательность управа. Николай Николаевич не заставил себя долго ждать, явился, рассказал пару свежих анекдотов, невзначай взглянул на наряды и испарился. Мы тут же убрали наряды и стали ждать. Петр Васильевич, конечно же, ничего не обнаружил. Под этими номерами значились тракторные наряды, а конно-ручные никак не могли попасть в эту группу. Вот и все.
-Не все. Смотри, кто через дорогу потопал! – Миша показал в окно.
Николай Николаевич вошел во двор к Кузнецовым.
- Что-то здесь не так. Чтобы Вера спуталась с вонючим кобелем – не поверю, - засомневался Василий Филиппович.
- Похоже на спектакль. Если сейчас появится Петро...
- Смотри, легок на помине! – сказал Бычков.
От мастерских на велосипеде мчался Петро. Прислонив велосипед к забору, он вошел во двор.
- Ну, вот теперь будет ровный счет – один:один...
... Вера в старшеклассника Петра влюбилась еще в школе. Когда Петро закончил десять классов и курсы механизаторов, его призвали в армию.
- Петя, когда отслужишь, возьмешь меня в жены?
- Конечно. Ты только подрасти, - пообещал призывник зеленой девчонке.
Через три года, отслужив, Петро щеголял по селу в военной форме с десятком значков на груди.
- Петро, ты помнишь свое обещание взять меня в жены?
- Помню, Верочка, помню. Где же мне еще найти барышню лучше, чем ты.
- Ты не смейся, Петя. Два годика погуляй хорошенько, а как мне будет восемнадцать, так и поженимся. Пообещай мне.
- Слово солдата!
А через день обещание вылетело из головы, девки табуном ходили за Петром, он быстро вошел во вкус холостяцкой жизни и не помышлял связывать себе руки. Два года пролетели как один день. Саня Коренев, друг и однополчанин Петра, давно стал семейным, Лариса родила ему сына. Петро менял поклонниц, как перчатки, без всякого смущения. Поседели от переживаний и людских пересудов его мать и отец. Петро отшучивался, посмеивался и даже иногда обещал подумать о семейной жизни.
Однажды после дневной смены петро уже намеревался идти домой, как путь преградила Вера.
- Петя, мне сегодня исполнилось восемнадцать. Как договорились, присылай сватов! – и ушла по улице по направлению к своему дому.
Петро посмотрел ей вслед и подумал: «А она ничего! Как я раньше не примечал?..!
И тут же забыл опять. Вчера он пообещал встречу троим, все хорошие и не хотелось обижать ни одну из них. «Пойду к Светке. Она ласковая», - решил он.
Дома за ужином, как всегда, одни и те же разговоры, но сегодня все пошло по-другому – мать заплакала.
- Посмотри на мои руки, - сквозь слезы выговаривала она.- Нет уже силушки обихаживать вас, двоих мужиков. Одна стирка чего стоит. Мазут пока ототрешь, руки немеют. И в кого только ты такой ветреный уродился?... Супостат, прости господи.
- В кого, в кого... – вмешался отец. – дед твой по матери, Пронька, до девяноста лет не мог успокоиться. Мужики не один раз ему ребра ломали, свернут и тебе, Петро, шею.
И тут Петро решил:
- Хорошо. Приглашайте мою крестную, пойдем свататься...
- К кому? – поинтересовался отец. – У тебя ведь и постоянной барышни нет, как в той песни: где присяду, там и жинка моя.
- К Любке, отец, пойдем, Верку сватать.
- Бессовестный! Над родителями насмехаешься! – запричитала мать.
- Не хотите, пойду сам. Я ей еще в школе обещал жениться.
-Позору будет на все село. Любка тебя ухватом оженит, небось, и к ней приставал, бесстыжий... Но я пойду, пойду куму приглашать – засобиралась мать...
- Не отдам! – закричала Любовь Демьяновна, когда нежданные сваты переступили порог. И бац тыкву под ноги сватам, а Верку за шиворот и в другую комнату, двери на крючок.
- Не пущу!.. Убирайтесь!.. – отрубила мать Верки.
Петро невозмутимо поднял тыкву, ударил ее об пол, она разлетелась на мелкие кусочки. Переступив, он отстранил мать от двери и выпустил Веру.
- Пойду за него. Мы еще до его службы в армии договорились: как стукнет мне восемнадцать, так сразу и поженимся. И по-другому не будет...
Делать было нечего. Сыграли свадьбу, через год Вера родила Петру дочку, теща не налюбуется на внучку, обожает зятя.
У Петра с той поры и в мыслях не было других. После работы он, как на крыльях летел домой, чтобы увидеть дочку и жену. Но все же раз Петро свернул на старую дорожку – заглянул к светке. После он сам не мог объяснить, как все вышло.
Не успела еще дверь за ним закрыться, Вера уже знала. Взяв красную лозину, пошла к Светке.
- Двери хотя бы закрыли на запор, все настежь, где вы тут, голубки?...
На раскинутом стареньком диване, спрятавшись под одеяло, лежал Петро.
- Не боись, Светка, не трону я тебя. Судьба у тебя такая: кто забрел, тот и твой. Поднимайся, Петро, нечего прятаться.
Вскочив, Петро шмыгнул в дверь, опасаясь, как бы Вера не потянула его жгучим прутиком.
- Куда? – остановила его жена, когда пришли домой и тот вознамерился войти в дом. – К бочке!..
Во дворе стояла двухсотлитровая бочка с водой.
- Раздевайся, - хлопая хворостиной по земле, приказала Вера. – Все снимай – и в бочку. Вера облила соляркой одежду и подожгла.
- Боже мой, совсем новая одежда!... – закричала свекровь.- Я ей сейчас...
- Не суетись, они помирятся, а мы наживем себе врагов, - осадил ее6 муж.
Когда под бочкой сгорела одежда, Вера послала его в душ, принесла белье, махровым полотенцем вытерла ему спину, помогла надеть липнувшую к телу майку и спокойно сказала:
- И запомни: у тебя теперь одна-единственная. Помни, Петя, один:ноль в твою пользу, а будет один:один, шутейно, для сплетен.
А вечером взявшись за руки шли в клуб смотреть новый фильм «Любовь земная». Петро рассказывал анекдот, а звонкий счастливый Веркин смех слышно было в конце улицы.

.. Пузырем выдулась оконная рама, брызнула осколками стекла и вместе с Николаем Николаевичем плюхнулась на пыльную дорогу.. Он попытался подняться, освободиться от остатков оконной рамы, висевшей у него на шее, стал на четвереньки. Петро выскочил со двора уложил его обратно и начал колотить куском рамы.
- Он же убьет его – и я бросился к двери.
- Куда? – преградил мне дорогу кучер. – Двое дерутся – третий не мешается. Не дурак, не убьет, поломает ему пару ребер, Сане Кореневу кобель больнее делал, пусть терпит и расплачивается, кобель вонючий!
Верка выглянула из проема выбитого окна, что-то крикнула, Петро оставил Николая Николаевича, собрал остатки оконной рамы, бросил во двор, сел на велосипед и укатил.
Как-то осенью с нашим участковым в село нагрянула миллеровская милиция. Меня пригласили поучаствовать в обыске на подворье у Николая Николаевича. Я чуть было не согласился, если б не Семен Иванович, толкнувший меня в бок:
- Оно вам надо? – сказал мне погодя.
Перед вечером мы подъехали на ток. Возле склада стояла автомашина и рабочие разгружали пароконный ход, пропавший у нас в прошлом году.
- Ваш? – спросил меня капитан милиции.
-Нет, - поспешил ответить за меня Семен Иванович – я сам получал тот ход, у заднего колеса одна спица была треснутая, а здесь целые.
- А седло и упряжь?
- У меня со склада ничего не пропадало, может, это из совхоза «Красная заря», - ответил заведующий током Семерунний Дмитрий Маркович.
- Мука с Миллеровского элеватора, зять Великанова постарался, - пояснил капитан.- Пусть хранится у вас ход и упряжь до решения суда..
... Николай Николаевич легко отделался, его осудили условно. Верно говорит народная мудрость - не делай зла ближнему, иначе оно вернется к тебе.
Так вот закончились любовные похождения и «коммерческие» предприятия анонимного борца за «справедливость», представшего перед односельчанами в своем подлинном обличье.

«Слава труду»1.11.2005 № 130
3.11.2005 № 131