ХОХЛЫ В ДИКОЙ СТЕПИ.глава 10.
10-04-2012 09:43
к комментариям - к полной версии
- понравилось!
Часть 10.
РАССКАЗ-БЫЛЬ УПРАВЛЯЮЩЕГО СОВХОЗНЫМ ОТДЕЛЕНИЕМ
ПАМЯТИ
ИВАНА ГРИГОРЬЕВИЧА
ЗАВГОРОДНЕГО.
К середине мая в вершине Черемховой балки разнотравье расцвело пышным цветом. Медовый аромат сползал вниз по балке, доплывал до села. Ровная ее часть, с трех сторон зажатая полями, резко обрывается, превращаясь в глубокий овраг с родниками. Прохладные родники собираются в ручей, не замерзающий даже в самые крепкие морозы. Не скудеет его торопливая струя и в летнюю жару. Огибая крайние огороды, ручей спокойно вливается в речку Грушовую.
В Черемховую балку скот не заходит, кроме телят молочников. Травы там: предназначены на сено. Однажды в конце мая заведующий фермой Титов отделил гектаров десять в самой вершине балки под сенокос, собрал скотников , умеющих держать косу в руках. Они скоро уложили густой травостой в толстые валки. Через два дня доярки и телятницы сметали подсохшее сено в копны. А на третий день утором сухое, приятно пахнущее сено уже свозили на ферму.
Работники, ожидая очередного транспорта, расселись в тени под дикой яблоней-кислицей. Рядом под копной сидел Борька по кличке Бык и спокойно жевал козелик, а напротив него, по-цыгански поджав ноги, восседала Верка немка. Борька, скотник дойного гурта, славился своим невозмутимым характером. Разыграть, вывести его из равновесия, разозлить практически невозможно. Он обладал недюжинной силой, которую никогда не демонстрировал, ни с кем не вступал в драку, даже избегал бороться со сверстниками. Был на редкость молчалив.
Верка же, напротив, была веселая, общительная женщина. Немкой ее стали называть лет пять назад, когда вышла замуж и взяла фамилию мужа. Оказалось, что уже три таких Верки в ведомости на зарплату, в нарядах на работу, им пришлось присваивать номера. В конце каждого месяца Верка помогала бухгалтеру фермы с отчетами, переписывала начисто ведомость на зарплату (у нее был красивый почерк) и против своей фамилии поставила букву «Н». «Немка я», - сказала бухгалтеру. Отец Верки был пленный немец. Так и стала зваться она по-уличному немкой. Ее ровесницы имели постоянную работу: доярки, телятницы, уборщицы в школе. А Верка была на подхвате, подменяла всех, кто болел, уходил в отпуск, просто оставался дома на денек. Даже когда скотники нагульного молодняка обворовали магазин, Верка целую неделю верхом на лошади управлялась со скотом.
И вот, ожидая тракторную тележку (осталось пять-шесть копен сена), Верка решила разыграть Борьку, вывести его из себя. О чем шел разговор, я не слышал, но когда мы подъехали, и Семен Иванович остановил лошадей, раздался такой хохот, что кони попятились, а мой приветствие никто не услышал. Борька спокойно жевал свой козелик, Верка, с открытым ртом, уставилась на него немигающим взглядом. Оказывается, ему надоела трескотня немки, и Борька сказал ей такое, что повергло Верку в шок. Но она не из тех, кто остается в долгу, последнее слово должно быть за ней, нужно только время, чтобы сообразить. Наше появление оказалось кстати, Верка быстро переключилась на меня.
-А вот и наш управ пожаловал, а мы уж думали без руководства управиться.
- Верка, хватит трепаться, к добру не приведет.
Семен Иванович сообразил (она выросла у него на глазах), что Верка мучительно ищет способ, как насолить Борису.
- Да пошел ты, огурчик малосольный!..
надо сказать, кучер любил крепко выпить, но часок передремлет и как ни в чем не бывало, как огурчик. Хохот стих. Женщины поздоровались, только Лариса Коренева зло посмотрела на меня и отвернулась. Это не ускользнуло от Семена Ивановича, и он толкнул меня локтем.
- Я живу на таком месте,- продолжала Немка._ что все село у меня как на ладони. Выхожу ранним утром на улицу. Солнце только начинает золотить верхушки соснового леса. В одной рубашоночке. А что? Баба я хоть куда, статная. Все при мне. Посмотрю налево, Витька Сыч выскакивает из двора Светки Коноплевой, на ходу ремешок поправляет, оглядывается, свидетелей опасается. Дуська его из-за сарая наблюдает, засекла, значит, сегодня на наряде концерт будет.
Посмотрю направо – верный слуга управляющего выехал из двора на пароконной линеечке. Но что же он стоит на месте? Ага! Ждет пока баба троячок на пару чекушек подаст.
Прямо передо мною контора, там в окне, как на экране, сидит наш управ. Вы думаете, он к наряду готовится? Дудки! Он в окно смотрит и не на меня, а на мои ножки. Зоотехник! Знает: коня выбирают по зубам, а бабу по ногам. Ножки у меня, что надо.
- Верка хватит, - шипит кучер, но она не обращает внимания.
- У твоей, Боречка, Надьки не хуже. Что же за мужик, пацану своему на ногах не все пальцы пристроил?
Борис отложил свой козелик, лицо его налилось кровью. Он медленно поднялся с колен и двинулся на Верку, которая, не спуская с него глаз, отшатнулась назад. Ближе всех оказался Семен Иванович. Хлопнув протезом, расставив руки, он вклинился между Борисом и Веркой. Борька попытался его обойти то с одной стороны, то с другой – не получилось, толкнул в грудь. Семен Иванович отступил на шаг, затем обхватил Борьку чуть ниже плеч, прижав его руки к туловищу, оторвал от земли. По-видимому, кучер был не слабее Бориса, как тот не пытался, освободиться не удалось. Прижимая его к себе, Семен Иванович что-то шептал ему на ухо. Борька успокоился, перестал выкручиваться, затих.
- Ладно, пусти, дядя Семен.
Подъехал трактор. Погрузили сено. Николай Николаевич помог Ларисе забраться на тачку, Борька помог другим, Верка одним махом перемахнула через борт. Двинулись. Лариса искоса посмотрела на меня, а Николай Ни -колаевич что-то шептал ей на ухо. Пропустили транспорт, и когда улеглась пыль, поехали следом.
Николай Николаевич работал библиотекарем. Уличная кличка Кобель. У него радикулит. Зимой и летом он носит пояс из собачьей шерсти, и ее запах чувствуют все, кто приближается к нему.
После смерти Саши, мужа Ларисы, Николай Николаевич оказывал ей явное внимание в открытую.
Причину столь «любезного» отношения ко мне Ларисы знал только один человек, мой хороший товарищ, наставник по работе, механик отделения Григорий Иванович Огородников. Это он мне сказал, что нажил я себе врага не долгие годы. Лариса прощать не умеет, порода у нее такая. Покойный муж Ларисы был одним из лучших механизаторов, умевший, как по шнуру, разбить поле под пахоту на загонки. На отделении нет ни одного поля правильной формы. Как говорит наш учетчик, каждая сторона имеет свою длину. И от того, как будет разбито поле на загонки, зависит точность учета – выработка и заработок тракториста.
Я с одной стороны поля с вехой и сажнем. Григорий Иванович с другой у Черемховой балки, а Саша гоняет трактор то к одному, то к другому. Отметив последнюю загонку, я сел к Саше в кабину трактора, и мы поехали на веху Григория Ивановича. Солнце уже скрылось за Перещепенную балку, веха в конце поля постепенно растворялась, сливаясь с рыже-зеленой травой Черемховой балки. Выехав за контрольную полосу поля, Саша резко повернул влево, двигатель натруженно вскрикнул и заглох.
- Приехали. Заклинило двигатель, - в сердцах сказал он, покопавшись в нем.
Спрятав ключи в вырытую под левой гусеницей ямку, Саша сел к нам на линейку и Семен Иванович пустил лошадей крупной рысью вниз по балке. Успеть бы въехать в село, пока совсем не стемнело...
Село погрузилось в непроглядную темноту, только на току шла обработка зерна, и на прилегающей улице горел свет. В отдельных керосиновые лампы то там, то здесь окрашивали окна в красноватый цвет.
- Детей дома нет, в гостях у бабки. А у меня завалялась бутылочка «Московской» ,- предложил Саша.
- Без меня, поеду отдыхать. Свою норму я сегодня принял -поспешно отказался Семен Иванович. А норма у него была две чекушки.
Дом у Саши лучший в деревне, если не считать дома директора школы и Николая Николаевича. Бесшумно открылась калитка, радостно взвизгнул в дальнем углу дворовой пес Разбой.
- Сколько раз говорил Ларисе – на ночь отпускай кобеля, пусть побегает.
Через весь двор, почти до ворот по земле натянута проволока, а там, возле собачьего жилья, забит железный кол, за который на день накидывали цепь.
Саня постучал в дверь. Через время отозвалась Лариса.
- Оденься я не один.
В квартире долго не зажигался свет, стукнули запоры, на пороге появилась Лариса в цветастом, облегающем красивую фигуру халате. Пахнуло домашним уютом и теплом. Прошли в комнату. Хозяйка к дверям коридора подставила табуретку, видимо, чтобы двери не закрылись. Саша с Ларисой ушли в кухню. В открытые двери мы видели, как она налила воды в корыто, помогла мужу раздеться, поливала ему на спину и голову.
- А за дверью кто-то есть, - шепотом сообщил механик.
Я намерился пойти.
-Сиди, - осадил меня Огородников, но я все-таки подошел к двери, отодвинул табуретку и потянул дверь на себя. Пучок света озарил перепуганного насмерть Николая Николаевича. Легонько прикрыв дверь, я вернул на место табуретку.
Лариса поставила на стол нехитрую закуску – сало, хлеб, пару соленых огурцов, остывшую вареную картошку. Саша разлил водку. Выпили. Разговор не клеился. Кое-как осилили поллитровку. Лариса пошла нас проводить. Впереди Григорий Иванович, я за ним и сзади Лариса. Поравнявшись с дверью, я отодвинул табуретку, потянул дверь на себя и резко закрыл. За дверью охнули. Лариса продолжала спокойно о чем-то нам говорить.
- Зря ты это сделал. Лариса тебе никогда не простит.
И не простила, как не простил и Николай Николаевич. Я был для него объект критики на всех собраниях, активах, везде, где ему предоставляли трибуну. Анонимки шли во все концы, но доказать, что его рук дело, было невозможно. Почерк Кобеля знали все. Ровный, красивый. Каждая заглавная буква с диковинными завитушками...
- Завернем к телятнику, - попросил я.
- Что-то на душе муторно,- пожаловался кучер.
Работа шла к завершению. Лариса подгребала остатки сена, Надя накалывала на вилы и подавала на чердак, Верка ловко подхватывала и бросала дальше. Надя не ответила на мое приветствие, передавала очередную порцию сена Верке и пошла на меня. Николай Николаевич скрылся за угол телятника, за ним шмыгнула и Лариса.
- Так это я виновата, что у пацана нету пальцев? Смеетесь над чужим горем...
- Надя пустила в меня вилы. Я увернулся. Вилы вонзились в саманную стенку телятника по самую трубку...
... На наряд рабочие обычно собирались к шести часам утра, я приходил на полчаса раньше. Надя встретила меня на пороге конторы. Левый глаз закрывал огромный синяк. Распухшая верхняя губа нависала над нижней и была так рассечена, что напоминала заячью.
- Простите меня, простите, пожалуйста. – Надя плакала навзрыд, покаянно причитала и кому-то бормотала невнятные угрозы.
- Успокойся, Надечка, я не держу на тебя зла, да и Верка тоже.
- Да при чем тут Верка. Ну, ей сделаю, век будет помнить...
.... Зимой Лариса провалялась в районной больнице целый месяц с двухсторонним воспалением легких... В крещенские морозы Надежда пятнадцатилитровое ведро ледяной воды вылила ей на голову, промочив насквозь. Пока та, промокшая, добежала домой, продрогла до костей, а к ночи ее охватило жаром...
так печально закончилась давняя размолвка, в общем-то, добрых по натуре и незлобивых людей.
«Слава труду» 13.04.2004 №44
вверх^
к полной версии
понравилось!
в evernote