ЛЮБОВЬ ЖЕСТОКАЯ СТРАНА.
(ЛАРИСА)



Лариса, ученица пятого класса, влюбилась в старшеклассника Колю Великанова, не стеснялась и не скрывала этого. Ничего здесь не было удивительного – добрая половина девчонок школы симпатизировала ему. Стройный, красивый парень, один недостаток – любил прихваснуть, прилично одетый в брюки с наглаженными стрелками, белую рубашку и пиджачок с блестящими пуговицами. Ни у кого в школе, даже у учителей, не было такого костюма,: притом был он у него ни один. Дома он переодевался в другую одежду, но тоже добротную, такая бы любому парню пошла бы только в праздники, а он в ней с пацанами участвовал во всех баталиях. И это после войны! Видимо потому что, отец его работал в колхозе пчеловодом, имел и свли пчелосемьи, которые, по его словам, более работоспорсобнее, чем колхозные. Поговаривают в селе, что он, отец Николая, во время отступления немцев ограбил ночью разбомбленные штабные автомашины, снял с убитых золотые кольца с пальцев и золотые цепочки с нательными крестиками.
В школе все ученики одевались одинаково, в основном в одежду сшитую из трофейных плащпалаток, одеял и другого, что досталось семьям после оккупации. До первого снега все кроме Великанова ходили босиком и каждый день дежурный ученик на входе в класс проверял чистоту ног и рук. Зимой у всех была разная обувка. Володя Величко? Например, был обут в разные галоши – одна склееная для валенок, другая для больших ботинок с устилками из соломы. Большинство детей носили сапоги из сыромятной кожи – намокнут – превращались в чулки, высохнут, сбежатся, не наденешь на ногу.
Все дети Марины Ахтенко одеты и обуты более-менее приличнее, чем другие. Обувь пошита с кожи хорошей выделки. Дедушка Трофим научил Марину выделывать овчины, шкуры рогатого скота, дубить их и они были сродни заводской выделки. Домашняя выделка в те времена строго пресекалась, можно было нажить крупные неприятности. Из выделанных овечьих шкур (смухи) мой дед Смирнов Самоил Максимович для семьи Марины шил полушубки, а их кожи сапожник Краснянский Иван тачал добротную обувь. Он имел свое хозяйство и тоже пользовался услугами марины. Марина из кожи вон лезла, что бы ее дети были одеты не хуже других, боялась людских злых языков.
Лучше других одевалась Лариса, красовалась, старалась подчеркнуть свою, только начавшую полнеть грудь.
- Лариса, у тебя грудь красивше, чем у твоих одноклассниц. Можно потрогать? – попросил Коля Великанов. Лариса молча расстегнула пуговицы кофточки и Великанов запустил руку в пазуху, улыбающейся девчонке.
- Твердая и величиной с грушу баргамота.
- Она еще подрастет . –застегивая кофточку сказала Лариса.
Все это видел не только учитель Иван Петрович но и одноклассник Ларисы
Колька Сыч, который чуть позже подошел к ней и попросил
- Можно и я потрогаю твою сиську? – Лариса со всего маху влепила ему затрещину, брызнула кровь из носу, залила цветастую рубашоночку.
- Дура! Великанову можно, а мне, однокласснику, нельзя.
- То ж Великанову.
Несколько дней в школе только и было разговоров об этом. Сыч разболтал, добавил, что Лариса сняла кофточку и показывала грудь Кольке Великанову, за что тот избил Сыча, подкараулив его по дороге со школы домой, а мать пострадавшего Сыча, тетка Явдоха, потрепала за шевелюру Великанова. Марину пригласили в школу.
Дома Марина объяснила Ларисе, что это неприлично, надо вести себя скромнее и что Великанов ей не пара.
- Мама, ну что здесь такого, ну, подержал меня за грудь Коля, е6му понравилось и мне приятно. Значит за руки брать можно, а за грудь нельзя? Не понимаю,- рассуждала Лариса.
- Лариса, Лариса! – только и сказала в слух Марина и подумала - вся в Андрея. Вскоре начались летние каникулы и все забылось.
Прошло четыре года. Лариса вытянулась в красивую статную барышню с шикарной грудью, которую она постоянно подчеркивала одеждой. Ни с кем из парней не дружила, не считая Сашу Коренева, не было и душевных подруг. Ребята побаивались ее, посмотрит прямо в глаза – мурашки по коже, потому, наверное, и прилепили ей кличку «стерва», с которой она и прожила до конца своих дней. Сашу Коренева считала скорее братом, подругой, чем кавалером и при этом не раз его подставляла.
В четвертом классе учительница попросила Ларису:
- Читайте ваше домашнее задание по арифметике.
Лариса открыла учебник и тетрадь, домашнее задание она, конечно же, не выполнила.
- Нам было задано решить примеры на умножение двухзначных чисел.
- Хорошо. Читайте первый пример.
- Сорок пять умножить на двадцать пять будет – Лариса чуть запнулась, но только на секунду и отчетливо назвала ответ в растяжку – одна тысяча сто двадцать пять.
В конце урока Анна Ивановна попросила:
- Саша Коренев, собирайте тетради для проверки.
Лариса сунула свою тетрадь в сумку, а сидевшие рядом ученики видели ее проделки, но промолчали.
На второй день Анна Ивановна спросила у Ларисы, где ее тетрадь.
- Я сдавала. Саша Коренев и девочки видели. – те опустили головы и молчали.
- Извини, если не найдется, дам тебе новую.
Тетради были большим дефицитом, особенно в клеточку и все за столом понимали, что платить за новую тетрадь будет учитель. Саша видел, как дома за сараем Лариса сожгла почти чистую тетрадь, ему было стыдно за Ларису, душа болела, будто он сделал эту пакость, но перемолчал. Потом это стало его пороком, он ни в чем, никогда не упрекал Ларису, не останавливал ее, все таил в себе, потому и случилось то, что и должно случится в его жизни.
Успешно сдав экзамены, Лариса начала работать в колхозе, сначала подменной дояркой, со временем набрала себе группу молодых коров. Саша Коренев и его закадычный друг Петро Кузнецов отработали сезон штурвальными на прицепных комбайнах РСМ, Осень и зиму проучились в Верхне-Макеевской МТС на курсах трактористов и с весны работали в паре на видавших виды ДТ-54.
Этим летом приехал на каникулы студент пединститута Николай Великанов. Как всегда безукоризненно одетый в шикарные брюки, рубашку безрукавку, модняцкие босоножки, в те времена редко кто их видел, за версту от него несло дорогим одеколоном. В клубе он встретился с Ларисой, та даже вскрикнула на весь зал, а после кинофильма увел Ларису в левады. На второй день Великанов рассказывал парням о своих успехах во всех подробностях, поглядывая на Сашу Коренева, стоявшего в сторонке. Петро не выдержал.
- Может хватит?
- А что здесь такого? Я тайну из этого делать не собираюсь. Она сама меня приволокла под яблоню. Стерва она и есть стерва.
Со всего маха своим пудовым кулаком Петро ударил Великанова по лицу, тот устоял на ногах, но выплюнул два передних зуба. Драке помешали Саша и пацаны, а через несколько дней Великанов показывал пацанам вставленные два золотых зуба.
Слухи о Ларисе поползли по хуторам и дошли до Марины.
- Лариса, что ты творишь, разве так можно вести себя молодой девушке?
- Не переживай. Я не ты, в пылыне не принесу. Саша, айда в клуб – и они ушли смотреть новый кинофильм.
- Главное, Саша, не подзалететь, а слухи – посудачат и замолчат, - говорила Лариса Саше по дороге в клуб. Как всегда он перемолчал, что творилось у него в душе, знал только он. Любовь к Ларисе – его беда, беда всей его жизни.
Марина ушла в сад и дала волю слезам. Здесь и застала ее Василиса Коренева, узнав в чем дело высказалась:
- Вся в своего отца Андрея, а грубиянка, как дед Солоха. Ганнушкины не дети, а золото, а это выродок какой-то. Саню жалко. Он как теленок за маткой, ходит следом за ней, глаз не сводит. Не дай бог сладят – беда будет кума, чувствует мое сердце. – и заплакали обе.
Первое время Лариса, особенно летом, работала дояркой с огоньком, к осени охладела стала увиливать от своих прямых обязанностей – то коров почистит кое-как, то молоко принесет грязное, лень вымя корове подмыть теплой водой. К коровам относилась грубо, те чувствовали, боялись Ларисы. Еще бы! Она часто била их палкой и стульчиком.
- Лариса, что ты делаешь, они ведь живые, все понимают, тебя же кормят, а ты их стульчиком – говорила ей самая пожилая и уважаемая на ферме доярка баба Варя – Ковалева Варвара Стефановна.
- Вам пора внуков нянчить, а не нас молодых учить, как обращаться со скотиной.
Сегодня Лариса дежурила по коровнику. Пришла на работу пораньше, подоила, покормила коров, попросила скотника Сыча подменить ее на часок и напрямик через огороды ушла домой перекусить. Марина поставила на стол алюминиевую чашку вкусно пахнущего супа, кусочек мяса и кружку компота, когда та, справилась с завтраком, подала ей сверточек.
- На обед, видимо не придешь, погода скверная, дождь будет.
Лариса взяла 2тормозок» и молча вышла из хаты. Марина уже привыкла к этому. Другие дети, прежде чем выйти из-за стола, скажут «спасибо, все было очень вкусно», а казачок Пашка, покойный, и перекрестится, поклонится марине – так приучила его покойная мать казачка, Анна Богатырева. Соберут посуду, протрут стол, девчонки тут же помоют и перетрут сухим полотенцем каждую миску и ложки, уложат в шкафчик. Лариса всегда увиливала от этого, Марина ее не упрекала ( а зря!) остальные дети не обращали на это внимания, не отвечали на ее грубости – так приказал Ваня. Правду говорит Василиса, что она вся в Солохину породу. Максим Горячев, по уличному Солоха, ровесник Марины работал в колхозе «куда пошлют», от работы увиливал, поэтому с ним в паре никто не хотел работать. Жена его Любаша и дня не работала в колхозе, нарожала ему пятерых детей, в доме, во дворе полный раскардаш, огород зарос бурьяном, дети грязные полуголодные, полураздетые, старшие с горем пополам закончили по четыре класса хуторской школы, работают в колхозе доярками и скотниками. Не переборола Андреева кровь, унаследовала Лариса пороки Солохиных, и не вытравить их уже никогда.
Противный сырой ветер выдувал все тепло из под одежды и Лариса облегченно вздохнула, вскочив в помещение, прошлась по проходу коровника, нашла все в порядке. Коровы большинство лежали, жуя жвачку и Лариса направилась в боковой тамбур – дежурка скотников. Сыч сидел на топчане и читал районную газету, другие не признавал. Лариса села рядом, Сыч отложил газету.
- Замерзла?
- Угу.
- Давай погрею – он обнял Ларису и запустил руку за пазуху. Лариса его так толкнула, что он улетел в противоположный угол дежурки.
-Ты что, сдурела? Чего кобелишься, не девчонка ведь, - и пошел на Ларису, та схватила вилы, стоявшие в углу.
- Двинешься запорю! – по глазам Ларисы он понял, она не шутит.
- Все. Не буду больше приставать.
- Та уж постарайся – и они опять уселись рядом на топчан.
- Лариса выходи за меня замуж, ты мне очень нравишься, да и я не урод, не лодырь.
- Нет.
- А за Великанова пошла бы?
- Нет.
- Почему? – удивился Сыч.
- А он как новый костюмчик, годиться только на праздник..
- Тебе нравится Саня Коренев в промасленном комбинезончике. Замучаешься стирать.
- Великанов для души, а Саня для жизни. Я обещала ему и буду ждать.
- Ну и стерва ж ты, Лариса.
- Какая есть.
Сашу Коренева в Советскую Армию призвали служить в один день с другом петром Кузнецовым, в Батайске на сборном пункте они упросили старшину «покупателя» (так называли призывники представителя воинской части, приезжающего в Батайск за новобранцами) не разлучать их.
Вместе друзья проходили курс молодого бойца, вместе учились в сержанской школе по ремонту тяжелой техники –Петро на отделении по ремонту двигателей, а Саша – ходовой части, вместе работали в мастерской, но в разных цехах и теперь у каждого под началом было 11 солдат-слесарей, которых они учили ремонтному делу, одновременно им присвоили воинские звания старший сержант, а когда их начальники цехов попали в автоаварию, больше чем на полгода подменили их и справились с успехом. Командир части полковник Цветков предложил им остаться на сверхсрочную службу, обещал со временем присвоить воинское звание младший лейтенант.
- Нет, Саша, поедем домой. Не хочу быть микромайором, да и ты сохнешь по Ларисе. – На том и порешили.
К октябрьским праздникам друзья были дома. Петро и не помышлял связывать себя семейными узами, Саша на первый же день сделал Ларисе предложение и та согласилась. Марина была рада за дочь, кума Василиса, забилась в дальний угол сада, горько плакала. Материнским сердцем она чувствовала что, из этого союза ничего путнего не получится. Так оно и получилось.
Свадьбу сыграли скромную. Лариса не согласилась идти в невестки к Василисе, она почувствовала отношение к ней свекрови, да и Василиса и Марина понимали, что так ладу в семье не будет. Решили, что молодые будут жить в селе в хате Андрея Самохина. Благодаря квартирантам-учителям жилье отлично сохранилось и было не хуже других в деревне. Родители снабдили их всем необходимым для жизни, выделили корову 9себе оставили одну на два двора), три десятка кур, три гуски и крикливым гусаком на расплод и в придачу шарика с цепком.
Через год Лариса родила дочку Татьяну, а потом двойню Сашу и Сережу. Пройдет время и дочка Веры и друга Петра Люба Кузнецова станет женой Сергея, а последыш Кореневых Олечка полюбит Володю Кузнецова. Петро и Саша станут двойными сватами (беда будет, говорили старые люди, так оно и получилось). С появлением внуков свекровь изменила свое отношение к невестке, но не надолго.
У колхозного пчеловода Великанова умерла жена и его сын Николай Николаевич с семьей переехал в село с далекой Сибири. Жена его, симпатичная, чернявая учительница математики поступила на работу в школу, а Николаю Николаевичу пока не было вакансии и он стал сельским библиотекарем. Это его устраивало, ибо когда его все же пригласили работать учителем он нашел причину и отказался. С Ларисой они столкнулись в магазине.
- Я приду? – спросил Николай Николаевич.
-Вечером, Саша сегодня в ночную смену.- спокойно ответила Лариса, как будто речь шла об чем-то обыденном и давно решенном.
Левадами через огород Великанов с опаской подошел ко двору, отозвалась, звякнув цепью, собака. Лариса цыкныла на нее и вышла в сад.
Так начались их встречи. Вспыхнула давняя Ларисина любовь с новой бабьей силой. Николай Николаевич умело ей подыгрывал, он не любил Ларису, ему нравилось, что у него такая красивая, статная, падкая до мужской ласки любовница. Любит его и это тешило его мужское самолюбие. В деревне нет ничего тайного – что увидят, что узнают, что додумают. Остановить такую молву невозможно и плывет она из хаты в хату, от одного дойного гурта к другому, из магазина в школу. Жена Великанова попыталась поговорить с мужем, но тот убедил ее, что это всплывают его парубоцкие грешки, у Ларисы четверо детей, нет, нет это невозможно, да любит он только ее, свою ненаглядную Аннушку (это была чистая правда). Поверила ли ему жена, дело ее, а вот свекруха Ларисы Василиса не поверила, поговорила с Мариной, погоревали на пару. Марина все же решила побеседовать с дочерью. Василисе, как свекрови неудобно, и спросила у ларисы на прямую, как есть:
- Все верно – ответила та матери – Люблю я егог.
_ Лариса у тебя семья, разве так можно?
- Ты всю жизнь любила Андрея Самохина, а жила с Сергеем Ахтенко.
- Я своему мужу не изменяла, даже когда Андрей с детьми жил с нами.
- Ото ж он бегал от одной бабы к другой.
- Лариса, как же ты собираешься жить дальше? С Сашей разойдетесь, у Великанова своя семья, ему твои дети не нужны.
- Я не собираюсь жить с Николаем – ответила Лариса. 0 тем паче разводиться с Сашей. Что будет то и будет. Давай не будем об этом больше говорить. – Повернулась, не прощаясь ушла со двора и больше, до самых похорон Марины, не приходила на хутор.
- Поговорили? – спросила Василиса. Марина заплакала, слезы ручьями полились из ее глаз. Марина не могла вынести позора, свалившегося на ее плечи. И от кого? От Ларисы, которой отдала большую часть своей души. В груди все сжалось, дышать стало трудно. Василиса уложила ее в постель. Вечером пришла докторша Тонечка, послушала работу сердца.
- Тетя Марина, вам волноваться вредно.- и обратилась к Василисе. – По этому рецепту купите лекарства.
Людская молва гулявшая по селу щадила только Саню, обходила его стороной и только однажды подвыпивший Сыч, в отместку за старые обиды на Ларису, ляпнул:
- Собираешься в ночную смену, а Великанов навострил лыжи к Ларисе. – но взглянул на Петра – а что и пошутить нельзя.
- Вот я сейчас пошучу с твоими зубами – петро шагнул к Сычу и того как ветром сдуло – придурок, какой с него спрос одним словом алкаш.
У Саши засосало под ложечкой и всю ночную смену не мог отделаться от мысли, а может и правда, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Саня анализируя поведение Ларисы, ее отношение к нему, к детям и ничего не мог припомнить за что можно было зацепиться. Она ласково относилась к нему и детям, дома выполняла, как всегда свои женские дела, не всегда аккуратно, но такой она человек, уже не переделаешь. Саша не мог спокойно смотреть на вещи не на своем месте, на грязь во дворе. Проходя по дому он машинально ставил стулья на свои места, поправлял занавески, накидки на креслах. Дети уже привыкли к этому.
- Сейчас батя со смены придет, давайте в комнатах прибираться – говорила старшая дочь Ларисы.
После беспокойной ночной смены, Саша возвратился домой – все было как всегда. Лариса уже ждала его, нагрела воды, помогла раздеться, помыться, лепетала фермерские сплетни, подала чистое, пахнущее горячим утюгом белье, накормила и не отошло от стола пока он завтракал.
- Что за синяки на руке?
- Бидоны с молоком сгружали у сливпункта, зацепилась о борт автомашины. – безразлично ответила Лариса.
Постепенно Саша успокоился, дурные мысли ушли, жизнь вошла в свою колею. А однажды, случайно, он услышал разговор женщин в продуктовом магазине, дверь которого была приоткрыта.
- Великанов не может спокойно пройти мимо каждой бабы, обязательно щипанет. Пальцы как железные, во какой синяк поставил. Мало ему Лариски, кобель вонючий. – Говорила Светлана Коршунова. Саня не стал заходить в магазин и с тяжелым грузом в душе ушел домой. С этого дня обида и боль не покидали его. Саня и раньше видел синяки на теле Ларисы, не спрашивал, мало ли где можно зацепиться, толкнуться, тем паче что доярок возят на дойку в степь на грузовой автомашине, дорога плохая, бросает на ухабах. Лариса последнее время не скрывала их, видела что Саше не приятно, втихаря улыбаясь.
Марина приходила в село по делам в сельский совет, заглянула домой к Ларисе. Возле двора стоял тяжелый мотоцикл, видимо петро к Саше заглянул, подумала марина. Собака, увидев Марину поприветствовала ее вилянием хвоста, не подала голоса. И Марина тихонько вошла в дом. На диване сидел Николай Николаевич и Лариса зачесывала ему волосы.
= О боже, - вырвалось у марины.
- Иди , Коля, нам с мамой поговорить надо – и Николай Николаевич выскользнул из хаты.
- Лариса, да, что же это такое? Среди бела дня. Людей бы постыдились.
- Я люблю его.
- Да, что же это за любовь такая жестокая, боже ты мой, знать бы этот позор на мою голову, я бы и на порог не пустила твоего отца с тобой на руках.
- Кто мой отец? Ты можешь наконец раскрыть эту тайну, я должна знать. – вряд ли ее интересовал кто ее отец, Лариса намерилась переключить разговор на что-нибудь другое. Марине стало плохо. Она села на диван.
- Твой отец... отец... А.... А.... = и свалилась боком на диван, и когда пришла докторша Тонечка, она уже начала холодеть.
Вот ушла из жизни замечательная женщина, можно сказать, мать-героиня, воспитавшая тринадцать чужих детей, а самая первая, сама любимая и болючая свела ее в могилу.
Похоронили Марину между могилами Андрея Самохина и Сергея Ахненко. Осенью приехал Ваня, Иван Андреевич, со своей семьей, с Верочкой, посадили около лип акацию, которая быстро разрослась, своими корнями соединила воедино Сергея, Марину, Андрея, Ганнушку, живительным соком земля наполнила ее ветви. Зазеленела в конце мая, оделась в белый цвет, пчелы собрали нектар, отнесли его в улей, переработали в мед, дарящий людям здоровье, радость и любовь.




Часть 10.

РАССКАЗ-БЫЛЬ УПРАВЛЯЮЩЕГО СОВХОЗНЫМ ОТДЕЛЕНИЕМ

ПАМЯТИ
ИВАНА ГРИГОРЬЕВИЧА
ЗАВГОРОДНЕГО.
К середине мая в вершине Черемховой балки разнотравье расцвело пышным цветом. Медовый аромат сползал вниз по балке, доплывал до села. Ровная ее часть, с трех сторон зажатая полями, резко обрывается, превращаясь в глубокий овраг с родниками. Прохладные родники собираются в ручей, не замерзающий даже в самые крепкие морозы. Не скудеет его торопливая струя и в летнюю жару. Огибая крайние огороды, ручей спокойно вливается в речку Грушовую.

В Черемховую балку скот не заходит, кроме телят молочников. Травы там предназначены на сено. Однажды в конце мая заведующий фермой Титов отделил гектаров десять в самой вершине балки под сенокос, собрал скотников , умеющих держать косу в руках. Они скоро уложили густой травостой в толстые валки. Через два дня доярки и телятницы сметали подсохшее сено в копны. А на третий день утором сухое, приятно пахнущее сено уже свозили на ферму.
Работники, ожидая очередного транспорта, расселись в тени под дикой яблоней-кислицей. Рядом под копной сидел Борька по кличке Бык и спокойно жевал козелик, а напротив него, по-цыгански поджав ноги, восседала Верка немка. Борька, скотник дойного гурта, славился своим невозмутимым характером. Разыграть, вывести его из равновесия, разозлить практически невозможно. Он обладал недюжинной силой, которую никогда не демонстрировал, ни с кем не вступал в драку, даже избегал бороться со сверстниками. Был на редкость молчалив.
Верка же, напротив, была веселая, общительная женщина. Немкой ее стали называть лет пять назад, когда вышла замуж и взяла фамилию мужа. Оказалось, что уже три таких Верки в ведомости на зарплату, в нарядах на работу, им пришлось присваивать номера. В конце каждого месяца Верка помогала бухгалтеру фермы с отчетами, переписывала начисто ведомость на зарплату (у нее был красивый почерк) и против своей фамилии поставила букву «Н». «Немка я», - сказала бухгалтеру. Отец Верки был пленный немец. Так и стала зваться она по-уличному немкой. Ее ровесницы имели постоянную работу: доярки, телятницы, уборщицы в школе. А Верка была на подхвате, подменяла всех, кто болел, уходил в отпуск, просто оставался дома на денек. Даже когда скотники нагульного молодняка обворовали магазин, Верка целую неделю верхом на лошади управлялась со скотом.
И вот, ожидая тракторную тележку (осталось пять-шесть копен сена), Верка решила разыграть Борьку, вывести его из себя. О чем шел разговор, я не слышал, но когда мы подъехали, и Семен Иванович остановил лошадей, раздался такой хохот, что кони попятились, а мой приветствие никто не услышал. Борька спокойно жевал свой козелик, Верка, с открытым ртом, уставилась на него немигающим взглядом. Оказывается, ему надоела трескотня немки, и Борька сказал ей такое, что повергло Верку в шок. Но она не из тех, кто остается в долгу, последнее слово должно быть за ней, нужно только время, чтобы сообразить. Наше появление оказалось кстати, Верка быстро переключилась на меня.
-А вот и наш управ пожаловал, а мы уж думали без руководства управиться.
- Верка, хватит трепаться, к добру не приведет.
Семен Иванович сообразил (она выросла у него на глазах), что Верка мучительно ищет способ, как насолить Борису.
- Да пошел ты, огурчик малосольный!..
надо сказать, кучер любил крепко выпить, но часок передремлет и как ни в чем не бывало, как огурчик. Хохот стих. Женщины поздоровались, только Лариса Коренева зло посмотрела на меня и отвернулась. Это не ускользнуло от Семена Ивановича, и он толкнул меня локтем.
- Я живу на таком месте,- продолжала Немка._ что все село у меня как на ладони. Выхожу ранним утром на улицу. Солнце только начинает золотить верхушки соснового леса. В одной рубашоночке. А что? Баба я хоть куда, статная. Все при мне. Посмотрю налево, Витька Сыч выскакивает из двора Светки Коноплевой, на ходу ремешок поправляет, оглядывается, свидетелей опасается. Дуська его из-за сарая наблюдает, засекла, значит, сегодня на наряде концерт будет.
Посмотрю направо – верный слуга управляющего выехал из двора на пароконной линеечке. Но что же он стоит на месте? Ага! Ждет пока баба троячок на пару чекушек подаст.
Прямо передо мною контора, там в окне, как на экране, сидит наш управ. Вы думаете, он к наряду готовится? Дудки! Он в окно смотрит и не на меня, а на мои ножки. Зоотехник! Знает: коня выбирают по зубам, а бабу по ногам. Ножки у меня, что надо.
- Верка хватит, - шипит кучер, но она не обращает внимания.
- У твоей, Боречка, Надьки не хуже. Что же за мужик, пацану своему на ногах не все пальцы пристроил?
Борис отложил свой козелик, лицо его налилось кровью. Он медленно поднялся с колен и двинулся на Верку, которая, не спуская с него глаз, отшатнулась назад. Ближе всех оказался Семен Иванович. Хлопнув протезом, расставив руки, он вклинился между Борисом и Веркой. Борька попытался его обойти то с одной стороны, то с другой – не получилось, толкнул в грудь. Семен Иванович отступил на шаг, затем обхватил Борьку чуть ниже плеч, прижав его руки к туловищу, оторвал от земли. По-видимому, кучер был не слабее Бориса, как тот не пытался, освободиться не удалось. Прижимая его к себе, Семен Иванович что-то шептал ему на ухо. Борька успокоился, перестал выкручиваться, затих.
- Ладно, пусти, дядя Семен.
Подъехал трактор. Погрузили сено. Николай Николаевич помог Ларисе забраться на тачку, Борька помог другим, Верка одним махом перемахнула через борт. Двинулись. Лариса искоса посмотрела на меня, а Николай Ни -колаевич что-то шептал ей на ухо. Пропустили транспорт, и когда улеглась пыль, поехали следом.
Николай Николаевич работал библиотекарем. Уличная кличка Кобель. У него радикулит. Зимой и летом он носит пояс из собачьей шерсти, и ее запах чувствуют все, кто приближается к нему.
После смерти Саши, мужа Ларисы, Николай Николаевич оказывал ей явное внимание в открытую.
Причину столь «любезного» отношения ко мне Ларисы знал только один человек, мой хороший товарищ, наставник по работе, механик отделения Григорий Иванович Огородников. Это он мне сказал, что нажил я себе врага не долгие годы. Лариса прощать не умеет, порода у нее такая. Покойный муж Ларисы был одним из лучших механизаторов, умевший, как по шнуру, разбить поле под пахоту на загонки. На отделении нет ни одного поля правильной формы. Как говорит наш учетчик, каждая сторона имеет свою длину. И от того, как будет разбито поле на загонки, зависит точность учета – выработка и заработок тракториста.
Я с одной стороны поля с вехой и сажнем. Григорий Иванович с другой у Черемховой балки, а Саша гоняет трактор то к одному, то к другому. Отметив последнюю загонку, я сел к Саше в кабину трактора, и мы поехали на веху Григория Ивановича. Солнце уже скрылось за Перещепенную балку, веха в конце поля постепенно растворялась, сливаясь с рыже-зеленой травой Черемховой балки. Выехав за контрольную полосу поля, Саша резко повернул влево, двигатель натруженно вскрикнул и заглох.
- Приехали. Заклинило двигатель, - в сердцах сказал он, покопавшись в нем.
Спрятав ключи в вырытую под левой гусеницей ямку, Саша сел к нам на линейку и Семен Иванович пустил лошадей крупной рысью вниз по балке. Успеть бы въехать в село, пока совсем не стемнело...
Село погрузилось в непроглядную темноту, только на току шла обработка зерна, и на прилегающей улице горел свет. В отдельных керосиновые лампы то там, то здесь окрашивали окна в красноватый цвет.
- Детей дома нет, в гостях у бабки. А у меня завалялась бутылочка «Московской» ,- предложил Саша.
- Без меня, поеду отдыхать. Свою норму я сегодня принял -поспешно отказался Семен Иванович. А норма у него была две чекушки.
Дом у Саши лучший в деревне, если не считать дома директора школы и Николая Николаевича. Бесшумно открылась калитка, радостно взвизгнул в дальнем углу дворовой пес Разбой.
- Сколько раз говорил Ларисе – на ночь отпускай кобеля, пусть побегает.
Через весь двор, почти до ворот по земле натянута проволока, а там, возле собачьего жилья, забит железный кол, за который на день накидывали цепь.
Саня постучал в дверь. Через время отозвалась Лариса.
- Оденься я не один.
В квартире долго не зажигался свет, стукнули запоры, на пороге появилась Лариса в цветастом, облегающем красивую фигуру халате. Пахнуло домашним уютом и теплом. Прошли в комнату. Хозяйка к дверям коридора подставила табуретку, видимо, чтобы двери не закрылись. Саша с Ларисой ушли в кухню. В открытые двери мы видели, как она налила воды в корыто, помогла мужу раздеться, поливала ему на спину и голову.
- А за дверью кто-то есть, - шепотом сообщил механик.
Я намерился пойти.
-Сиди, - осадил меня Огородников, но я все-таки подошел к двери, отодвинул табуретку и потянул дверь на себя. Пучок света озарил перепуганного насмерть Николая Николаевича. Легонько прикрыв дверь, я вернул на место табуретку.
Лариса поставила на стол нехитрую закуску – сало, хлеб, пару соленых огурцов, остывшую вареную картошку. Саша разлил водку. Выпили. Разговор не клеился. Кое-как осилили поллитровку. Лариса пошла нас проводить. Впереди Григорий Иванович, я за ним и сзади Лариса. Поравнявшись с дверью, я отодвинул табуретку, потянул дверь на себя и резко закрыл. За дверью охнули. Лариса продолжала спокойно о чем-то нам говорить.
- Зря ты это сделал. Лариса тебе никогда не простит.
И не простила, как не простил и Николай Николаевич. Я был для него объект критики на всех собраниях, активах, везде, где ему предоставляли трибуну. Анонимки шли во все концы, но доказать, что его рук дело, было невозможно. Почерк Кобеля знали все. Ровный, красивый. Каждая заглавная буква с диковинными завитушками...
- Завернем к телятнику, - попросил я.
- Что-то на душе муторно,- пожаловался кучер.
Работа шла к завершению. Лариса подгребала остатки сена, Надя накалывала на вилы и подавала на чердак, Верка ловко подхватывала и бросала дальше. Надя не ответила на мое приветствие, передавала очередную порцию сена Верке и пошла на меня. Николай Николаевич скрылся за угол телятника, за ним шмыгнула и Лариса.
- Так это я виновата, что у пацана нету пальцев? Смеетесь над чужим горем...
- Надя пустила в меня вилы. Я увернулся. Вилы вонзились в саманную стенку телятника по самую трубку...
... На наряд рабочие обычно собирались к шести часам утра, я приходил на полчаса раньше. Надя встретила меня на пороге конторы. Левый глаз закрывал огромный синяк. Распухшая верхняя губа нависала над нижней и была так рассечена, что напоминала заячью.
- Простите меня, простите, пожалуйста. – Надя плакала навзрыд, покаянно причитала и кому-то бормотала невнятные угрозы.
- Успокойся, Надечка, я не держу на тебя зла, да и Верка тоже.
- Да при чем тут Верка. Ну, ей сделаю, век будет помнить...
.... Зимой Лариса провалялась в районной больнице целый месяц с двухсторонним воспалением легких... В крещенские морозы Надежда пятнадцатилитровое ведро ледяной воды вылила ей на голову, промочив насквозь. Пока та, промокшая, добежала домой, продрогла до костей, а к ночи ее охватило жаром...
так печально закончилась давняя размолвка, в общем-то, добрых по натуре и незлобивых людей.

«Слава труду» 13.04.2004 №44





ЧАСТЬ 11.

ПОСВЯЩАЕТСЯ
ВЕТЕРАНУ ВОЙНЫ И ТРУДА
НИКОЛАЮ АЛЕКСАНДРОВИЧУ КАНЦУРОВУ.

Позвонила Бехтерова Лидия (Валентина) Константиновна, моя хорошая знакомая по работе в селе Каменка, где я был управляющим фермой совхоза имени Подтелкова, а она работала тогда дояркой. Лида на лечении в районной больнице, она-то и сообщила мне о болезни Николая Александровича Канцурова. На другой день я был у него в палате. Лежит под капельницей. Лицо бледноватое, а глаза такие же, как всегда, - чуть прищуренные, хитровато улыбчивые, притягивающие собеседника. Шутливо представился:
- Управляющий фермой № 7 совхоза имени Подтелкова!..
Николай Александрович улыбнулся, видимо, вспоминая, как нас, молодых специалистов и управляющих, учил уму-разуму. В то время совхоз имени Подтелкова был настоящей кузницей руководящих кадров в районе. Школу Канцурова прошли Бурлаков Иван Петрович, Теплов Игнат Ефимович, Кравченко Василий Иванович, Молочков Николай Петрович, Сущенко Геннадий Иванович, Корсун Иван Семенович, Сущенко Иван Григорьевич и многие другие известные руководители и специалисты. Через годы своей работы мы пронесли добрые воспоминания об этом человеке, сыгравшем большую роль в нашем профессиональном и нравственном становлении.
Николаю Александровичу трудновато говорить, и все же он расспросил меня о житье-бытье, о семье, передал привет моей жене, работавшей в то время агрономом фермы №3 в хуторе Будановка. А мне вспомнились события из жизни каменцев той, теперь уже далекой поры. Как говорят, дела давно минувших дней. Но в чем-то поучительные и в наше, совсем иное время.

Наряды на работу выданы всем рабочим, контора отделения опустела, остался один бухгалтер – это его время. Он положил передо мной внушительную стопку нарядов за вчерашний день. Я должен внимательно проверить их, поставить резолюцию на уголке «Бух. Оплатить». Только после этого он примет их к оплате, и на следующий день рабочие уже смогут узнать, сколько им начислено. Такой порядок установил главный экономист совхоза, и не бай Бог его нарушить – ни мне, ни бухгалтеру не поздоровится, даже можем пострадать материально. Время для этого выбрано неудачно – начало рабочего дня, мне срочно надо быть там, на месте работы, поэтому старался от нарядов отделаться поскорей, подписываю не глядя. Специалисты отделения – люди опытные, серьезные, не подсунут мне какую-нибудь туфту, я им верю, да и бухгалтер, в случае чего, вернет назад на доработку.
Подвинув наряды к бухгалтеру, я уже собирался уходить, как в контору вошла Лариса Коренева, поздоровалась и приветливо улыбнулась мне (удивительное дело – за три года первый раз:
- Поговорить надо.
- Здесь?
- Нет, приезжайте, пожалуйста, ко мне домой, - мило улыбаясь, попросила Лариса.
- Часам к десяти тебя устроит?
Она кивнула головой, я вышел из конторы, так и не ответив ей на ее обворожительную улыбку.
Всю дорогу, пока ехали к месту работы, я ломал себе голову, что такое могло случиться – вдруг резко она изменила отношение ко мне, даже заулыбалась.
- Лариса ничего не делает просто так. Стерва, она и есть стерва, - сделал вывод кучер Семен Иванович.
- Кто ее наградил таким прозвищем?
- А кто его знает. Вон их сколько дворов в песчаном, по-уличному клички у всех. Кто теперь дознается?
Вот нас по-уличному Горболясами прозывают. Почему так? А Бог его знает! Ванюшка мой прилепил прозвище учителю истории, тот его теперь и носит. На уроке отпустил Ивану затрещину, притом заслуженно, а он назвал его Бурбоном, прицепилось – не отклеишь, теперь и дети и внуки будут Бурбоны.
- У меня есть прозвище? – поинтересовался я.
- А как же, как у любого начальника.
- Какое?
- Всему свое время, - ответил кучер, видимо, не желая мне портить настроение перед встречей с Ларисой Кореневой.
- Едем к Кореневым, - попросил я Семена Ивановича, когда все было улажено с рабочими, и работа пошла полным ходом.
«Если б, если б, - вертелось у меня в голове.- Если бы жизнь не была такая упорная штука... У нее нет обратного пути, а жаль! Можно бы было поступить по-другому».
Если бы в тот вечер, когда я с механиком помогал Сане разбить поле на загонки, не заклинил двигатель и Саня не пригласил нас отвечерять у него дома с бутылочкой завалявшейся у него казенки...
Если бы я послушался Григория Ивановича Огородникова, когда в летней кухне Лариса помогала Сане мыться, и не полюбопытствовал, кто спрятался за открытой дверью коридора и не обнаружил там перепуганного на смерть Николая Николаевича. Если бы резко не закрыл дверь, посадив на лоб ему огромный синяк, с которым он не расставался долгое время, - жизнь, пожалуй, пошла бы совсем по другому руслу.
С того вечера Лариса в открытую затаила на меня злобу, а через время одна за другой полетели на меня анонимки во все инстанции. Частые проверки отрывали от работы, и хотя в большинстве из них факты не подтверждались, на душе было муторно. Я чувствовал, что кто-то следит за каждым моим шагом, выискивая промахи, дышит мне в затылок.
В своем кругу мы часто гадали, кто это может быть. Все сходилось на Николае Николаевиче, но доказать было невозможно – почерк был не его. Директор совхоза Канцуров Николай Александрович все же спросил Великанова, не его ли это работа.
- Что не так – на партсобрании выскажу, как коммунист коммунисту, - обиделся Николай Николаевич.
Что правда, то правда: не было ни одного партсобрания, где бы он не прошелся на мой счет.
Последний раз я видел Саню Коренева живым в ночь на 24 февраля. В праздничные дни, особенно в ночное время, приходилось дежурить на фермах. Всякое может быть, выпьют ребята и оставят скот без присмотра – жди беды. Около часа ночи подъехал Семен Иванович .
Мороз выжимал слезы, перехватывал дыханье. Снег тягуче скрипел под полозьями. Кучер недовольно бубнил себе под нос что-то про собаку и погоду.
В верхнем коровнике красноватый свет фонаря «летучая мышь» маячил по окнам. Захожу в коровник. Пахнуло силосом, навозом и молоком. Саня заканчивал очистку стоил от навоза. Беру тяпку и помогаю. Закончили. Он берет мою тяпку, стучит одной об другою, сбивая с них остатки навоза, ставит их в угол тамбура, плотно закрывает двери коровника, и мы идем в дежурку. Саня поставил фонарь на столик, заглянул в печку4, почистил кочережкой поддувало, засыпал угля, веником с плиты смел остатки, прикрыл трубу и примостился на стульчик. Я невольно любовался его работой - все он делал не спеша, четко и аккуратно. Порядок у себя во дворе и около, в квартире был на нем. Он не мог пройти мимо, если вещь была не на своем месте.
Он заговорил медленно и приглушенно, стараясь выговориться:
- Сердце кровью обливается. Днем на людях – забываюсь, а когда остаюсь один на один с собой... - И после молчания продолжил. – Вся моя беда в том, что я ее люблю. Дети уже большие понимают. Спросят, как объяснить? Что сказать? Я никому не жаловался, но сегодня надо выговориться, может, легче станет. Любит Лариса его, кобеля вонючего, а для него это забава, поманит другая, и он убежит, не жалея. Я здесь, они там – каково мне? Застукать, обругать, побить – значит, не жить. А как жить с кровоточащей раной в сердце?
Лариса мать моих детей. Тут претензий нет. Дети накормлены, ухожены, да и мне отдает все, кроме сердца. Все!.. Приду со смены, выскажу ей все и уйду на хутор к матери. Дети пусть решают сами, с кем им жить. Так что готовь мне замену, управ...
Замену пришлось готовить. Но ушел он не к матери, а из жизни. Успел ли он сказать Ларисе, знает только одна она. После смены, часов в пять, пришел он домой, помылся, надел чистое белье, лег на диван – и все. Как записано свидетельстве о смерти – острая сердечная недостаточность.
На похоронах матушка Сани первой бросила горсть земли в могилу, повернулась к Ларисе, тихо, чтобы не услышали дети, сказала:
- Это ты его сюда уложила, - и ушла к себе на хутор, собрала хуторян, устроила поминки на первый и сороковой день. Мне по-человечески было жаль Ларису, ей было хуже чем другим: горе да еще чувство вины душили ее.
Около десяти часов мы подъехали к дому покойного Сани Коренева. Запустение чувствовалось во всем: оторванные две штакетины валялись около забора, заросшего бурьяном, на воротах и калитке, на месте6 облезлой краски, появилась ржавчина, краска на окнах кухни и дома выгорела, тягуче скрипела калитка. Там, где вбиты в землю колья для проволоки, собака натянула цепком кучи мусора. Давно не метенный двор выглядел запушенным. Увидев меня, постороннего, собака недовольно зарычала. Лариса сидела на давно не мытых ступеньках, цыкнула на собаку, та недовольно заурчала: мол, как знаешь, хозяйка...
Лариса пригласила меня сесть рядом. От нее исходила какая-то тревога. На мой немой вопрос прошептала отводя глаза:
- Ты уже знаешь, что Николай Николаевич бросил меня?
- Послушай, Лариса, ты думаешь, у меня нет других дел, кроме, как собирать сплетни? – неприветливо ответил я.
Саня был моим хорошим товарищем, мы не дружили, как дружил он с Петром Кузнецовым, но с уважением относились друг к другу.
- Верка Кузнецова его переманила – продолжала Коренева.
Вот это новость! Но что-то здесь не так, не может быть, чтобы такая честолюбивая женщина сблизилась с Николаем Николаевичем, пользовавшимся дурной славой неразборчивого потаскуна, готового волочиться за каждой юбкой.
- Она, конечно, моложе и пофигуристей, - чтобы досадить и сделать больно Ларисе, сказал я.
Но она и глазом не повела, видимо, цель у нее ко мне была другая, а про Верку она это так, для разговора, пришло мне на ум. И я не ошибся.
- Все анонимки за последние три года сочинил Великанов.
- Ты что, меня за дурака держишь? Почти все их я держал в руках, почерком Николая Николаевича там и не пахнет.
Лариса достала из-за пазухи аккуратно сложенные несколько тетрадных листком и подала мне. Я узнал его почерк – ровный, красивый, а заглавные буквы - с диковинными завитушками. Перелистав уже знакомые мне по содержанию письма, я увидел незнакомое.
- Это что-то новенькое!
- Последнее. Я переписывала и отправляла. Николай Николаевич хотел задушить тебя моими руками.
- Ну, и стерва ж ты, Лариса. Теперь ты решила задушить его моими руками. – сказал я.
Вернув ей писанину, кроме последней, двинулся к выходу.
- Чокнутый, - пригвоздила меня вслед Лариса.
Ну вот, это и есть мое прозвище. Кто же его мне прилепил? Точно, Кузнецова! Вот чертовка...
... Года три назад, впервые при моей работе, кукуруза вымахала выше человеческого роста, зайдешь в массив – заблудиться можно. Старенькие силосные комбайны с трудом пережевывали зеленую массу, рвались, не выдерживали транспортеры, задыхались моторы тракторов, двигаясь на самой малой, пониженной скорости. Все силосные траншеи были забиты доверху, и еще осталась часть не убранного поля.
В Черемховой балке, там где кончалась равнина и начинался глубокий овраг, края которого обвалились и заросли травой, решили устроить траншею, да не рассчитали по длине, и силосная яма оказалась забитой не доверху. Силосную траншею набивают зеленой массой метра на полтора над уровнем земли, накрывают слоем соломы и земли, чтобы не попадал воздух и шло силосование, а не гниение. А тут закрывать землей нельзя. Как быть?
Поставим скирду соломы, решил я. Меня не поддержали не только специалисты отделения, но и рабочие. Все дружно доказывали, что силос не получится, зеленая масса сгниет, превратится в навоз. Я настоял на своем.
- Чокнутый ты управ, своими девяноста рублями в месяц за пятилетку не расплатишься. – высказалась Кузнецова Вера, беря наряд на раскладку соломы на скирде.
На траншею поставили скирду соломы. И сразу по селе поползли разговоры. Сначала обсуждали что из этого получится. Договорились до того, что меня снимают с должности и отдают под суд. Уже обсуждались возможные кандидатуры на место управляющего, потом волна этих сплетен начала затихать. Но постепенно, как молодая весенняя сорная трава из-под полегшей, полусгнившей старики, начала пробиваться другая страшилка – из-под скирды чувствуется гнилостный запах. Слухи дошли до директора, и мы с ним побывали в Черемховой балке. Ничего подобного: воздух чистый, свежий, пахнет соломой и ароматом отживших свое трав.
- Получится – премирую, сгниет – одна треть зарплаты за причиненный ущерб обеспечена, - прямо сказал Николай Александрович.- Я сам уже подумывал попробовать без закрытия землей, затраты больше, одно, а сколько тяжелого людского труда приходится тратить.
На душе у меня полегчало, умеет директор ненавязчиво, как бы невзначай, успокоить. Но на чужой роток не накинешь платок. Слухи продолжали расходиться по селу один нелепее другого: вонь, мол, слышно уже на улице Петроград, а по балке в речку Грушовую стекает бурая жижа. Остановить эти разговоры было невозможно, они, как талая вода, которая сочится, пока не растает весь снег.


Перед Октябрьскими праздниками прибыла областная комиссия во главе с Овчаровым Семеном Тарасовичем – главным зоотехником. Его сопровождала заведующая Миллеровской лабораторией по качеству кормов, полная приятная женщина. Она постоянно возмущалась:
- У меня девочки в отпусках, лаборатория работой завалена, а вы меня сюда тащите силком, проверять анонимки. Надо принять закон – не проверять письма без подписи, а подписал, не подтвердилось – оплати затраты на проверку.

Стогометом разорвали скирду пополам, сняли верхний слой заплесневелой кукурузы, и оттуда поплыл резкий, приятный запах моченых яблок. Овчаров не удержался, взял вилы у рабочего, разобрал место, затем руками покопался в парующей массе, достал кочан кукурузы, пожевал зернышко:
- Во закуска!
- Федя, - обратился директор к своему водителю.
Тот без слов достал из багажника бутылку водки, ловко распечатал и подал стакан Семену Тарасовичу. Овчаров передал стакан женщине, налил полстакана, та разом, одним глотком выпила содержимое, закусила кукурузным зернышком (потом я узнал, что она выпивает по полстакана и только один раз. Вот так закончилась силосная драма, а премия... что премия. Главное, на душе полегчало, и недоброжелатели притихли до следующего моего промаха в работе...
-... Остерегись! – вывел меня из задумчивости Семен Иванович. Я услышал шелест цепка по натянутой проволоке, резко обернулся – прямо на меня мчался кобель. Прыгнув, он едва коснулся передними лапами моей груди, его раскрытая пасть оказалась на уровне с моим лицом. Спружинила проволока и цепком отбросила кобеля назад, он прыгнул снова, но я уже был недосягаем для него. Страха не было, а может, я еще не осознал случившегося. Я сел на линейку, Семен Иванович посмотрел на меня, перебросил вожжи в правую руку, левой обхватил меня и прижал к себе, пустив лошадей вскачь. Я почувствовал, как что-то холодное сдавило мою грудь, мешало дышать...
Очнулся оттого, что Надя Кузнецова, санитарка больницы, брызнула мне в лицо холодной водой, а кучер продолжал прижимать меня рукой.
- Ну и славно, а то совсе6м раскис. Я помогу, пойдемте потихоньку. Любовь Ивановна давление измерит, таблеточку даст.
Надя Кузнецова пятнадцатилетней девчонкой, еще до войны, начала работать санитаркой в фельдшерско-акушерском пункте в песчаном, постепенно стала просто незаменимой помощницей: промывала и перевязывала раны, делала уколы и была просто добрая душа.
Давление оказалось почти в норме. Любовь Ивановна дала мне таблетку валерьянки и посоветовала часика два-три полежать. Я пообещал.
- В контору, - попросил я кучера. Семен Иванович недовольно бурчал себе под нос, я его не воспринимал, мои мысли были о Верке Кузнецовой. Что-то тут не так, что она за фокусы творит? Однако ничего путного не приходило на ум.
Возле конторы стоял гужевой выездной транспорт совхоза и, как всегда, столбом сидел на линейке Василий Иванович Комар. Он никогда не оставлял лошадей, пока начальство занимается своими делами. Еще до войны двенадцатилетним пареньком он с отцом работал в центральной конюшне. В то время все специалисты были обеспечены гужевым выездным транспортом. После войны стал кучерить, за ним закрепили пару лошадей, новенькую, только с привоза линейку, и он стал «катать» по совхозу главного агронома. В сезон ход был большой, и за ними закрепляли еще одну пару лошадей, а Василий Иванович не чувствовал усталости, ему нравилась эта работа, другой он и не мыслил для себя.
Со временем директор пересел на легковушку, а через год главный агроном и главный зоотехник, и под конец осталась одна пара лошадей, да и их бы сократили, если б не главный экономист Петр Васильевич, большой любитель лошадей. Он закладывал в производственно-финансовом плане одну пару выездных лошадей с зарплатой кучера в 75 рублей. Работы хватало. В основном он обслуживал центральную бухгалтерию и главного экономиста, иногда можно было видеть и директора, разъезжающего с Василием Ивановичем по совхозу.
- Петр приехал, с анонимкой, ответив на приветствие, сообщил Комар.- Сема, говорят, ты классным сварщиком заделался, и солнышку помогаешь. Руки не обжаришь?
- Ну, Слава Богу, клюнул, теперь не соскочит, - буркнул Семен Иванович.
- Не понял.
- Да карась клюнул, на хитрого карася есть крючок с зазубнем, - объяснил он Василию Ивановичу, и мы пошли в контору.
Меня остановила пожилая школьная учительница.
- Извините меня, - пытался я уйти от разговора с неотвязчиво словоохотливой посетительницей, - ждет меня Петр Васильевич.
- Подождет. Балабины снова забили калитку на проходе между огородами. Где же нам брать воду? – Нина Петровна пустилась в подробности, теперь меня мог спасти только случай, уйти от нее невозможно, говорить она может долго и безостановочно, не слушая собеседника. Из конторы вышел главный экономист, бесцеремонно отстранил с порога жалобщицу (он не один раз был у нее в руках) и обратился ко мне:
- Анонимка у бухгалтера, мне некогда, спешу на третье отделение к Корсуну.
- Вы районный депутат, - прилепилась Нина Петровна к нему, но он продолжал идти, не обращая внимания на нее.
В коридоре одна дверь ведет в помещение конторы, другая – в библиотеку, в которой что-то загремело. Я открыл дверь в библиотеку – в углу лежал Николай Николаевич, а опершись о притолоку мой кучер.
- Говорил ему: не лезь менять электролампочку – током ударит, не послушал. Электрика надо приглашать, каждый должен делать свое дело и не совать в чужое.
- Пошел ты, огурчик малосольный.
- Ну-ну, поднимайся сам, в другой раз можно ребрышки сломать.
В конторе за столом сидели бухгалтер Василий Филиппович и учетчик Миша Бычков.
- Это работа Николая Николаевича, - сказал бухгалтер и положил передо мной анонимку. Я вынул из кармана прихваченную у Ларисы писанину и положил рядом.
- Кто же переписывал? – поинтересовался Василий Филиппович.
- Лариса.
- Вот стерва!
- Я так и сказал ей.
- А она?
- Кобеля с цепи спустила, - ответил за меня Семен Иванович.
Бухгалтер достал из сейфа два наряда, подписанных мною к оплате, и положил рядом с анонимками.
- Вот это да! Чья работа?- удивился я .
Василий Филиппович отвел глаза, Миша закашлялся, криво, с хитрецой улыбнулся Семен Иванович.
- Понятно, коллективная, но тут не хватает инициатора: кто четвертый? Верка?
- Ну что теперь гадать? Дело сделано, - за всех ответил кучер.
- Не обижайся на нас, надо же было уличить этого писаку. Мы догадывались – его работа, дело не в почерке, уж больно грамотно изложено, все точки и запятые на месте. Мишка выписал два наряда на Семена Ивановича и указал работу: в одном – «приварить кобыле хвост», а в другом – «перекачка солнца с востока на запад вручную». Ну и подсунули тебе в пачку с другими нарядами, ты, как всегда. Не глядя подписал их. Дальше дело техники: начислили зарплату, встроили их в сшив с нарядами, даже номера присвоили, приоткрыли двери конторы и библиотеки, положили на стол раскрытый сшив и начали обсуждать невнимательность управа. Николай Николаевич не заставил себя долго ждать, явился, рассказал пару свежих анекдотов, невзначай взглянул на наряды и испарился. Мы тут же убрали наряды и стали ждать. Петр Васильевич, конечно же, ничего не обнаружил. Под этими номерами значились тракторные наряды, а конно-ручные никак не могли попасть в эту группу. Вот и все.
-Не все. Смотри, кто через дорогу потопал! – Миша показал в окно.
Николай Николаевич вошел во двор к Кузнецовым.
- Что-то здесь не так. Чтобы Вера спуталась с вонючим кобелем – не поверю, - засомневался Василий Филиппович.
- Похоже на спектакль. Если сейчас появится Петро...
- Смотри, легок на помине! – сказал Бычков.
От мастерских на велосипеде мчался Петро. Прислонив велосипед к забору, он вошел во двор.
- Ну, вот теперь будет ровный счет – один:один...
... Вера в старшеклассника Петра влюбилась еще в школе. Когда Петро закончил десять классов и курсы механизаторов, его призвали в армию.
- Петя, когда отслужишь, возьмешь меня в жены?
- Конечно. Ты только подрасти, - пообещал призывник зеленой девчонке.
Через три года, отслужив, Петро щеголял по селу в военной форме с десятком значков на груди.
- Петро, ты помнишь свое обещание взять меня в жены?
- Помню, Верочка, помню. Где же мне еще найти барышню лучше, чем ты.
- Ты не смейся, Петя. Два годика погуляй хорошенько, а как мне будет восемнадцать, так и поженимся. Пообещай мне.
- Слово солдата!
А через день обещание вылетело из головы, девки табуном ходили за Петром, он быстро вошел во вкус холостяцкой жизни и не помышлял связывать себе руки. Два года пролетели как один день. Саня Коренев, друг и однополчанин Петра, давно стал семейным, Лариса родила ему сына. Петро менял поклонниц, как перчатки, без всякого смущения. Поседели от переживаний и людских пересудов его мать и отец. Петро отшучивался, посмеивался и даже иногда обещал подумать о семейной жизни.
Однажды после дневной смены петро уже намеревался идти домой, как путь преградила Вера.
- Петя, мне сегодня исполнилось восемнадцать. Как договорились, присылай сватов! – и ушла по улице по направлению к своему дому.
Петро посмотрел ей вслед и подумал: «А она ничего! Как я раньше не примечал?..!
И тут же забыл опять. Вчера он пообещал встречу троим, все хорошие и не хотелось обижать ни одну из них. «Пойду к Светке. Она ласковая», - решил он.
Дома за ужином, как всегда, одни и те же разговоры, но сегодня все пошло по-другому – мать заплакала.
- Посмотри на мои руки, - сквозь слезы выговаривала она.- Нет уже силушки обихаживать вас, двоих мужиков. Одна стирка чего стоит. Мазут пока ототрешь, руки немеют. И в кого только ты такой ветреный уродился?... Супостат, прости господи.
- В кого, в кого... – вмешался отец. – дед твой по матери, Пронька, до девяноста лет не мог успокоиться. Мужики не один раз ему ребра ломали, свернут и тебе, Петро, шею.
И тут Петро решил:
- Хорошо. Приглашайте мою крестную, пойдем свататься...
- К кому? – поинтересовался отец. – У тебя ведь и постоянной барышни нет, как в той песни: где присяду, там и жинка моя.
- К Любке, отец, пойдем, Верку сватать.
- Бессовестный! Над родителями насмехаешься! – запричитала мать.
- Не хотите, пойду сам. Я ей еще в школе обещал жениться.
-Позору будет на все село. Любка тебя ухватом оженит, небось, и к ней приставал, бесстыжий... Но я пойду, пойду куму приглашать – засобиралась мать...
- Не отдам! – закричала Любовь Демьяновна, когда нежданные сваты переступили порог. И бац тыкву под ноги сватам, а Верку за шиворот и в другую комнату, двери на крючок.
- Не пущу!.. Убирайтесь!.. – отрубила мать Верки.
Петро невозмутимо поднял тыкву, ударил ее об пол, она разлетелась на мелкие кусочки. Переступив, он отстранил мать от двери и выпустил Веру.
- Пойду за него. Мы еще до его службы в армии договорились: как стукнет мне восемнадцать, так сразу и поженимся. И по-другому не будет...
Делать было нечего. Сыграли свадьбу, через год Вера родила Петру дочку, теща не налюбуется на внучку, обожает зятя.
У Петра с той поры и в мыслях не было других. После работы он, как на крыльях летел домой, чтобы увидеть дочку и жену. Но все же раз Петро свернул на старую дорожку – заглянул к светке. После он сам не мог объяснить, как все вышло.
Не успела еще дверь за ним закрыться, Вера уже знала. Взяв красную лозину, пошла к Светке.
- Двери хотя бы закрыли на запор, все настежь, где вы тут, голубки?...
На раскинутом стареньком диване, спрятавшись под одеяло, лежал Петро.
- Не боись, Светка, не трону я тебя. Судьба у тебя такая: кто забрел, тот и твой. Поднимайся, Петро, нечего прятаться.
Вскочив, Петро шмыгнул в дверь, опасаясь, как бы Вера не потянула его жгучим прутиком.
- Куда? – остановила его жена, когда пришли домой и тот вознамерился войти в дом. – К бочке!..
Во дворе стояла двухсотлитровая бочка с водой.
- Раздевайся, - хлопая хворостиной по земле, приказала Вера. – Все снимай – и в бочку. Вера облила соляркой одежду и подожгла.
- Боже мой, совсем новая одежда!... – закричала свекровь.- Я ей сейчас...
- Не суетись, они помирятся, а мы наживем себе врагов, - осадил ее6 муж.
Когда под бочкой сгорела одежда, Вера послала его в душ, принесла белье, махровым полотенцем вытерла ему спину, помогла надеть липнувшую к телу майку и спокойно сказала:
- И запомни: у тебя теперь одна-единственная. Помни, Петя, один:ноль в твою пользу, а будет один:один, шутейно, для сплетен.
А вечером взявшись за руки шли в клуб смотреть новый фильм «Любовь земная». Петро рассказывал анекдот, а звонкий счастливый Веркин смех слышно было в конце улицы.

.. Пузырем выдулась оконная рама, брызнула осколками стекла и вместе с Николаем Николаевичем плюхнулась на пыльную дорогу.. Он попытался подняться, освободиться от остатков оконной рамы, висевшей у него на шее, стал на четвереньки. Петро выскочил со двора уложил его обратно и начал колотить куском рамы.
- Он же убьет его – и я бросился к двери.
- Куда? – преградил мне дорогу кучер. – Двое дерутся – третий не мешается. Не дурак, не убьет, поломает ему пару ребер, Сане Кореневу кобель больнее делал, пусть терпит и расплачивается, кобель вонючий!
Верка выглянула из проема выбитого окна, что-то крикнула, Петро оставил Николая Николаевича, собрал остатки оконной рамы, бросил во двор, сел на велосипед и укатил.
Как-то осенью с нашим участковым в село нагрянула миллеровская милиция. Меня пригласили поучаствовать в обыске на подворье у Николая Николаевича. Я чуть было не согласился, если б не Семен Иванович, толкнувший меня в бок:
- Оно вам надо? – сказал мне погодя.
Перед вечером мы подъехали на ток. Возле склада стояла автомашина и рабочие разгружали пароконный ход, пропавший у нас в прошлом году.
- Ваш? – спросил меня капитан милиции.
-Нет, - поспешил ответить за меня Семен Иванович – я сам получал тот ход, у заднего колеса одна спица была треснутая, а здесь целые.
- А седло и упряжь?
- У меня со склада ничего не пропадало, может, это из совхоза «Красная заря», - ответил заведующий током Семерунний Дмитрий Маркович.
- Мука с Миллеровского элеватора, зять Великанова постарался, - пояснил капитан.- Пусть хранится у вас ход и упряжь до решения суда..
... Николай Николаевич легко отделался, его осудили условно. Верно говорит народная мудрость - не делай зла ближнему, иначе оно вернется к тебе.
Так вот закончились любовные похождения и «коммерческие» предприятия анонимного борца за «справедливость», представшего перед односельчанами в своем подлинном обличье.

«Слава труду»1.11.2005 № 130
3.11.2005 № 131